Роберт бросил письмо на пол, к ногам королевы, и вышел из комнаты через потайной ход.
У лестницы его нетерпеливо поджидал священник.
– Вам придется поискать другого посыльного для королевы, – быстро и отрывисто обратился к нему Сэррей, – но только предупредите ее, что я вместе со стрелками регента зорко буду охранять берег и следить за тем, что происходит в замке. Я никому никогда не донесу о том, что знаю, но зато с удвоенным рвением постараюсь наверстать упущенное время. Я был слишком снисходителен, так как считал строгость регента к вдовствующей королеве несправедливостью; теперь же, конечно, я этого не думаю.
– Я ничего лучшего и не ожидал, – ответил священник, – благодарю Бога, что королева оказала такое легкомысленное доверие вам, а не кому-нибудь другому. Идите с миром, да благословит вас Господь, если вы действительно никогда не заикнетесь о том, что произошло! В противном случае пусть проклятие вечно тяготеет над вами.
Священник открыл потайную дверь и направился в комнату королевы, а Роберт поспешил уйти в свою комнату.
На другое утро, когда граф Сэррей готовился покинуть замок, его поразил вид слуги, принесшего завтрак; взоры лакея тревожно блуждали, он как-то странно ежился и оглядывался по сторонам.
Роберт вдруг вспомнил совет Марии Сейтон не прикасаться к напиткам и кушаньям, не дав их предварительно попробовать тому, кто будет служить за его столом. Поэтому он взял бокал и налил в него вино, пристально глядя на лакея.
Тот побледнел, его колени подгибались.
– Что с тобой? – спросил Роберт. – Разве ты принес мне плохое вино? Попробуй прежде сам, а потом я выпью.
Лакей бросился пред графом на колени и умоляюще произнес:
– Не пейте этого вина! Так будет лучше. Я не знаю, хорошее ли оно или плохое, но вас крайне ненавидят в этом замке и это вино было приготовлено специально для вас.
– Кто тебе дал его? – спросил Роберт.
– Не спрашивайте меня об этом, я не смею сказать!
– Ну, хорошо! – согласился Сэррей и дал лакею знак, что он может удалиться. – Итак, это – яд! – пробормотал Роберт, когда тот ушел. – Впрочем, кто может поручиться, что бедному малому не чудится беда! С той ночи слуги особенно внимательны ко мне. Они знают, что месть регента отразится скорее на них, чем на вдовствующей королеве.
Молодой человек опустился в кресло и погрузился в свои думы. Если это вино действительно отравлено, то он снова обязан жизнью Марии Сейтон. Ее предупреждение сделало его более осторожным и недоверчивым. И как раз в ту минуту, когда она предостерегала его, он кровно оскорбил ее. Раз она уже спасла его, стукнув в железные двери подвала; этот стук испугал холопов, и они выпустили его. Весьма возможно, что Мария поступила так не из интереса к нему, даже не из чувства жалости, а из боязни печальных последствий; тем не менее факт оставался фактом: она спасла его тогда от смерти и теперь он обязан ей своим спасением. Он оскорбил Марию Сейтон вследствие сердечной обиды, но было ли у него достаточно оснований поступить так? Кто обвинил Марию Сейтон? Женщина, которая ненавидела его и вместе с тем, вероятно, была недовольна молодой девушкой, помешавшей ей отомстить ему, графу Сэррею.
Роберт взял кружку вина и вылил его в камин. Когда он поднял серебряное блюдо с жарким, чтобы тоже выбросить его, он нашел под блюдом, на подносе, листок бумаги, исписанный мелким почерком.
«Чтобы отклонить от себя упрек в ревности, – гласило это письмо, – я заменила предназначавшийся для Вас завтрак другим. Желаю Вам приятных воспоминаний об удовольствиях этой ночи. Я только теперь вполне поняла, как глубоко было то оскорбление, которым Вы поразили меня вчера. Знайте, Роберт Говард, что я еще больше жалею Вас, чем презираю. Если в Вашей душе осталась хоть искра порядочности, то избавьте меня от неприятного чувства встречаться с человеком, в котором я так жестоко ошиблась.
М. С.».
Письмо Марии совершенно уничтожило Роберта. Однако воспоминание об «удовольствиях ночи» служило маленьким утешением; значит, Мария Сейтон не была в такой мере оскорблена, как думала! Но каким образом объяснить ей это? Как убедить ее, что грубое оскорбление явилось следствием поруганного чувства? Да наконец могло ли это быть для него извинением?
Роберту казалось, что для него все кончилось в жизни. Сладкие мечты первой любви рассеялись как дым, и тяжелые воспоминания переживаемых минут, по его мнению, должны были мрачной тенью лечь на все его дальнейшее существование!
Роберт взял бумагу и написал ответ:
«Исполняя Ваше желание, леди Сейтон, я постараюсь как можно реже появляться в замке. Вы правы – я больше заслуживаю сожаления, чем презрения. Я не должен был так близко принимать к сердцу то, что, может быть, было лишь результатом минутного настроения. Если бы я не так сильно любил Вас, то, вероятно, был бы спокойнее. Страсть к Вам заставила меня забыть чувство благодарности и уважения. Я не могу сказать Вам, что так сильно взволновало меня, что лишило меня разума и довело до того, что я осмелился так низко, так недостойно оскорбить Вас. Да и к чему было бы это говорить? Вы никогда не выказывали мне особенного доверия, а тем более теперь не поверили бы мне. В одном только могу уверить Вас – и последствия это докажут, – что я сдержу свое слово. Из благодарности к Вам я не стану мстить за «удовольствия этой ночи» той особе, для блага которой Вы готовы принести какую угодно жертву.
Роберт Говард, граф Сэррей».
Передав письмо лакею, который казался Роберту вполне благонадежным после происшедшей сцены, он снял лодку с цепочки и переплыл на другую сторону озера, ни разу даже не оглянувшись на стены замка, где ему пришлось в течение нескольких дней пережить столько необыкновенного.
По ту сторону озера находилась так называемая «крепость». Это было мрачное здание с толстыми стенами, амбразурами и башней, на которой всегда дежурил часовой. Обязанность последнего состояла в том, что он уведомлял караульного, находившегося на башне замка Инч-Магом, когда лодка должна причалить к замку и отчалить обратно. По приказанию регента во время пребывания королевы в Инч-Магоме все суда подвергались строжайшему осмотру. Сообщение между жителями замка и Дэмбертона было совершенно прервано, и если какое-нибудь письмо проникало из Инч-Магома в Дэмбертон и обратно, то это объяснялось недостаточным надзором со стороны коменданта крепости.
Уолтер Брай, сейчас же по приезде в Ментейт, принял самые строгие меры для того, чтобы из замка и в замок не передавались никакие вести. Каждый, кто приезжал из Инч-Магома, подвергался тщательному обыску, и сам Брай, к величайшему неудовольствию коменданта, осматривал лодку с провизией, которую нагружали жители соседних деревень для обитателей замка.
Когда Сэррей подъехал к пристани, он застал Уолтера именно за этим занятием. Не желая мешать ему, он сел в первой комнате пристани на таком расстоянии от окна, что его никто не видел со стороны берега, хотя он сам отлично мог следить за тем, что происходит снаружи. Случайно Сэррею пришлось сделать очень важное наблюдение. Он заметил, что тот лодочник, который перевез его на берег, снял свою шапку с гербом регента, бросил ее на дно лодки и, выскочив на берег, стал нетерпеливо ходить взад и вперед, бросая беспокойные взгляды на пристань, точно поджидая кого-то или стараясь убедиться, не следит ли кто-нибудь за ним. Вдруг он исчез в кустарнике, и через несколько минут со стороны леса показался лодочник, совершенно не похожий на первого, хотя у него была точно такая же длинная черная борода и одет он был в такие же брюки и зеленую фуфайку. Второй лодочник тоже несколько времени походил по берегу, затем сел в лодку и надвинул на глаза шапку, брошенную первым перевозчиком на дно лодки. Только очень внимательный наблюдатель мог заметить, что это – не тот лодочник, который привез Сэррея. В ту минуту, когда второй перевозчик сел в лодку, из-за кустов показался какой-то человек. Хотя он был теперь без бороды и на нем не было зеленой фуфайки, тем не менее для Роберта не было сомнения, что он видит перед собой первого лодочника.
Сэррей поднялся с места, чтобы проследить за этим человеком; но ему не пришлось пройти и несколько шагов, как он увидел, что незнакомец делает таинственные знаки коменданту крепости. Для Роберта стало совершенно ясно, что тайна передачи писем открыта. Несомненно, что комендант крепости был подкуплен партией вдовствующей королевы.
Уолтер Брай не заметил обмана; мнимый перевозчик сел в нагруженную провизией лодку, и она направилась обратно в Инч-Магом. Сэррей не решился сразу открыть сделанное наблюдение, он хотел проследить, что будет дальше: поменяются ли снова лодочники своими костюмами, передадут ли они что-нибудь друг другу; он решил лишь после этого, смотря по обстоятельствам, или посвятить в свою тайну Уолтера Брая, или лично принять нужные меры.
Брай был в очень возбужденном настроении. Когда лодка отчалила и оба приятеля сидели в деревенской пивной, Уолтер дал волю своему негодующему чувству.
– Или вы плохо следите за тем, что происходит в замке, – обратился он к Роберту, – или сам черт помогает этим бабам. Представьте себе, им снова удалось переправить тайно письмо в Дэмбертон. Караульный у ворот монастыря, лежащего по дороге в Дэмбертон, сообщил мне, что сегодня утром проскакал мимо всадник. Караульный окликнул его и, когда тот не отозвался, выстрелил в него, но промахнулся. Держу пари, что это был курьер с депешей. Но каким образом письма переплывают через озеро – для меня остается загадкой! Тут существует какое-то колдовство.
