Эрнст Питаваль – В борьбе за трон (страница 24)

– Бьюсь с вами об заклад на бочку вина против одного пенни, что мы вскоре поработаем здесь! – сказал Брай. – Бэкли должен составить себе хорошую славу в глазах Уорвика, и он приобретет это себе ценою захвата Марии Стюарт. Тогда регент будет свергнут, а Дуглас со своими приверженцами снова введет прежнее правление, причем вдовствующая королева будет избрана регентшей. Но, – заключил Брай свой рассказ, – регент поставил здесь хорошего сторожа: как охотничья собака, я выслежу этого Бэкли, прежде чем он подойдет к этому замку на три мили, и повешу его на самом высоком дереве, которое только найду. Обратите внимание, не принимает ли вдовствующая королева каких-нибудь тайных послов; я был бы очень удивлен, если бы она не участвовала в заговоре.

Роберт призадумался. Если неизвестный, которого тайно выпустили из дворца, был лэрд Бэкли, то с его стороны было бы открытой изменой не признаться Уолтеру, что его подозрения были основательны. А можно ли было сомневаться в этом? Разве было бы неправдоподобно, что Мария Лотарингская готова была броситься в объятия англичан, лишь бы отнять власть у ненавистного регента? Разве она дрожала бы так пред раскрытием своих интриг, если бы дело шло не о государственном преступлении?

Пока Роберт размышлял, как бы ему предостеречь стрелка, не изменяя данному слову и не выдавая королевы, он был позван к Марии Лотарингской.

Заметив прибытие посланца, вдовствующая королева тотчас же, вместе с Марией Сейтон, отправилась в галерею, из которой потайной ход вел в помещение Сэррея. Услышав, что для нее есть письмо, она послала леди Сейтон навстречу Роберту, а сама осталась на месте, рассчитывая при возвращении молодого человека подслушать его разговор со стрелком. Она выбрала себе в спутницы именно Марию Сейтон, так как, во-первых, знала, что та одна могла влиять на Сэррея, и, во-вторых, ее первую следовало убедить в предательстве Роберта, прежде чем осмелиться снова думать о том, каким образом сделать его «немым».

Сейтон вернулась обратно и принесла письмо. В узком проходе обе дамы приложили ухо к стене, желая слышать, сдержит ли Роберт данное слово. Тогда они услышали громкий разговор, который мы привели. Сконфуженная леди Сейтон покраснела, а вдовствующая королева со страшной злобой топнула ногой и пробормотала:

– Этот хитрый плут догадывается, что мы подслушиваем! Но все же немыслимо, чтобы он знал об этом проходе!.. Или вы, Мария Сейтон, предупредили его?

– Ваше величество, этого подозрения я не заслужила! Я напоминала ему не нарушать данного слова, но я – не предательница, которая лишила бы вас возможности обличить его, если бы он оказался негодяем!..

Мария Лотарингская ничего не ответила. Когда Роберт и Уолтер стали говорить так тихо, что, несмотря на слуховые трубы, ничего из их беседы не было слышно, королева покинула свое место.

– Следуй за мной! – приказала она фрейлине и прошла в свой кабинет. – Мария, – сказала она там, – этот паж слишком хитер, чтобы быть честным. Ты поручилась за него. Скажи мне, кто внушил тебе это доверие к нему?

Мария смущенно покраснела. Могла ли она похвастать, сказав: «Он будет верен, потому что любит меня?» Должна ли она была сознаться в том, что произошло в башне? Это одно могло убедить королеву, но признание отдавало в ее власть также и ее честь. Королева становилась все настойчивее.

– Мария Сейтон, – сказала она с нетерпением, – я не выношу мучительного сомнения, я не могу жить, терзаясь неизвестностью, предает ли нас этот паж или нет. Прошу еще раз, скажи, что внушает тебе доверие к нему, иначе я буду думать, что вся наша безопасность зависит от того, насколько твое кокетство в состоянии подчинять тебе этого мальчишку; если же этого нет, то мне придется прибегнуть к крайним мерам…

Мария Сейтон поняла значение этих слов, раз их говорила одна из представительниц рода Гизов, и, как ни тяжело ей было раскрыть тайну своего сердца женщине, бессердечие и эгоизм которой были известны ей, она решилась принести эту жертву, чтобы спасти Роберта и его гостя от «крайних мер» вдовствующей королевы.

Мария Лотарингская внимала ей с возрастающим интересом. Она и не подозревала, с какой смелостью и решимостью действовал Роберт и как он уже до ее просьбы считал необходимым не компрометировать королевы.

И не только рассказ, но и краски, в которых Мария описывала происшедшую сцену, подействовали на королеву захватывающим образом. Юноша, которого она до сих пор считала нескромным, заносчивым, тщеславным человеком, подслушивающим у всех дверей, чтобы узнать, что делается в замке, показался ей вдруг в совсем другом свете; она стыдилась, что дурно поняла его, и почти завидовала Сейтон за ее влияние на него.

– Лишь твое молчание, – сказала вдовствующая королева, – виновато в том, что я упустила перетянуть его на нашу сторону и все еще смотрела на него как на врага. Ты избавила бы меня от многих неприятных часов, если бы была откровенна. Но посмотрим, что регент отвечает нам на наше милостивое предложение.

Королева открыла письмо и едва пробежала его содержание, как злобно рассмеялась, причем яркая краска гнева покрыла ее лоб и щеки.

– Он не нуждается в советах, – пробормотала она, шагая взад и вперед по комнате, – он благодарит за наше доброе желание облегчить его заботы… О, эта насмешка бесстыдна! Если я когда-нибудь достигну власти, – прошипела она дрожащими губами, – тогда его окровавленная голова будет торчать на зубцах башни моего дворца, а дикие лошади будут рвать его подлое сердце! Позови сюда Сэррея! – вдруг повелительно приказала она Марии. – Я должна сейчас же переговорить с ним.

Леди Сейтон поклонилась и вышла из комнаты, чтобы передать Роберту Сэррею приказание королевы.

Некоторое время Мария Лотарингская была погружена в глубокое раздумье; она была полна жаждой мести; ее лицо просветлело, и хотя грудь подымалась еще от волнения, глаза выражали торжество.

– Я тоже еще прекрасна, – прошептала она, бросая взгляд в зеркало. – Посмотрим, не сможет ли эта красота одурманить пажа, отняв у регента верного слугу!..

Она посмотрела в зеркало, и увиденное ею отражение оказалось прекрасным. Благородные и все же пышные формы словно приподнялись и снова расцвели после своего временного увядания в покое; как громовой дождь после долгой засухи освежает цветы, заставляя их благоухать, так воля женщины, желающей быть обольстительной, внезапно превратила ее в сладострастную сирену. Королева сорвала свою вдовью вуаль и распустила темные волосы, так что они рассыпались по спине, словно морская волна. Она отбросила тугой кружевной воротник, скрывавший шею, и распустила золотые шнуры, державшие верхнее одеяние. Затем она позвала свою камеристку и велела приготовить себе свой ночной туалет. Она, выдавая себя за больную, имела отличный предлог принять Сэррея в постели.

Жестокая радость вследствие задуманного плана горела на ее щеках, обычно бледных, и светилась в глазах, обыкновенно холодных и мрачных. Какое несравнимое удовольствие посредством кокетства отнять у смертельного врага верного слугу, сделав его рабом своих желаний, и в то же время одержать победу над молодой женщиной, осмелившейся противиться ей, когда она думала о мщении! Какое веселое развлечение эта игра с юным пажом и как гордо будет торжество, когда он, горя страстью и одурманенный ее чарами, даст ей клятву изменить регенту, когда страж поможет изменить тюремщику.

В эту минуту Мария Лотарингская была прекрасна, как прекрасен демон, соблазняющий людей. Она покоилась в постели, на мягких подушках, покрыв роскошное тело шелковыми покрывалами, но ее глаза не горели желанием, а смотрели холодно, расчетливо, так как она при помощи собственной красоты предпринимала предательскую игру.

На окнах были спущены занавеси, а комната освещалась зажженным фонарем. Красный свет в соединении с полумраком комнаты давал волшебную игру теней, отражаясь розовыми лучами на постели и на прекрасной королеве. Камеристка зажгла благоухающее, одурманивающее курение, которое затемняет сознание людей еще ранее того, как они увидят богиню храма, и открыла дверь, чтобы впустить Сэррея, ожидавшего в передней, и сказать Марии Сейтон, что она более не нужна королеве.

Навстречу Роберту из раскрытой двери несся запах амбры, и если он, в ожидании официального приема, готовился быть настороже с королевой и решил оставить ее в сомнении насчет своей уступчивости, то теперь, при виде представившегося ему зрелища, был до крайности поражен. Он вступил в полутемную комнату, его ноги утопали в мягком, дорогом ковре, заглушавшем все шаги; он вдыхал в себя сладкий, одурманивающий сладострастием аромат и видел пред собою на ложе роскошную и прекрасную женщину, словно овеянную жгучими лучами Востока и созданную волшебной силой бога мечты. Неужели это была та самая королева, которая, бледная и мрачная, как окутывавшее ее траурное одеяние, отдавала приказ пытать его? Неужели это была Мария Лотарингская, гордая принцесса с презрительно-насмешливым взглядом? Или это была сирена, принявшая образ королевы, чтобы обольстить его?

Роберт остановился поблизости от двери, пока королева слабым голосом не попросила его подойти к ней. Он не устремился исполнить этот приказ, хотя его взоры пожирали соблазнительное видение; робко, словно предчувствуя опасность или дрожа при мысли, что шорох его шагов может нарушить очарование, он подошел ближе, а так как ковер эластично сгибался под его ногами и он почти не слышал своих шагов, то ему показалось, что его несут невидимые руки.