Эрнст Питаваль – Красная королева (страница 53)

– Нет, не прихоти, Дэдлей, – с упреком возразила Елизавета. – Я надеюсь, что в ваших глазах я не являюсь пустой, кокетливой бабенкой, а моя милость – не мимолетной улыбкой. Я никогда не обманывала вас! Я откровенно и честно открыла вам свою душу и призналась вам, что вы единственный мужчина, который мог бы заставить меня уступить желаниям сердца и женской слабости, если бы обязанности, наложенные на меня короной, позволили мне это!

– Но ведь эти королевские обязанности требуют, чтобы вы избрали себе супруга. Ваши подданные умоляют вас об этом, ваши советники желают этого, и единственное, что сопротивляется этому во всей стране, что еще отказывается сказать «да» – это ваше сердце!

– Нет, Дэдлей, сердце уже сказало свое слово. Но, несмотря на настояния подданных и представления членов совета, я чувствую, что не смею уступить желаниям сердца. Только я одна могу заглянуть в свою душу и нарисовать картину будущего. Вам я открою свои мысли, чтобы вы не сомневались в моем сердце. Подойдите ближе, загляните в мои глаза, присядьте ко мне!.. Я, как женщина, считаю себя обязанной смягчить для вас мое жестокое «нет» королевы!

– В таком случае позвольте мне выслушать вас на коленях! – воскликнул Лейстер, опускаясь на ковер. – Ведь это мой приговор, когда же осужденному читают приговор, то он должен преклонить колени. А мне приходится выслушать решение более жестокое, чем смертный приговор: вы приговариваете меня жить с убитым сердцем!

– Нет, вовсе нет, Дэдлей! – шепнула ему королева, и ее лицо покраснело, да и у него при этих словах кровь быстрее хлынула по жилам. – Разве вы так низко цените сознание того, что вы любимы?

– Да, я любим, но все же и отвергнут! Видеть вас и быть для вас меньше, чем эта скамейка, это кресло, птица, которую вы кормите, – о, что может быть ужаснее этого! Ведь вы, как королева, недоступны, прикоснуться к вам – преступление!

– Разве вы не касались моей руки губами?

– Как и сотни других, которые далеки, чужды, безразличны, а иногда и лично противны вам. О, вы не можете понять, что любовь горячее всего сказывается именно в прикосновении. Если взгляд глаз не может согреть мрамор души, если нежные слова не в состоянии размягчить сердце, тогда рука простирается к возлюбленной; пламенно бурлящая кровь стучится в ее пульсе, страстное биение любящего сердца магнетическим током передается другому, и будь вы хоть из камня, а в объятиях вы опьянели бы от упоения страсти, воспламененная всесжигающим пламенем, оживленная живым биением живого сердца!.. Но вы неприступны; холодное величие коронованной особы заслоняет в вас женщину и окутывает вас своим холодом. Вы – не женщина, вы – только королева…

– Нет, я женщина, Дэдлей, даже слишком женщина! – шепнула Елизавета слегка дрожащим голосом, покраснев от стыда и все-таки дрожа от страсти, так как он высказал то, что, как она подозревала, ставилось ей в вину: будто физический недостаток, скрытое анатомическое уродство лишало ее возможности испытывать те ощущения, которые отдают других женщин во власть любви. – Прикоснитесь ко мне, посмотрите, как я дрожу и пламенею, и вы увидите, что и у меня в жилах течет тоже не рыбья кровь, что и я женщина… Но вы должны как следует понять меня; вы не должны думать, что что-нибудь другое, кроме твердой воли, диктует мне это «нет», что мне легко отказываться от счастья, что я лгу, когда говорю: «Дэдлей, я вынесла тяжелую борьбу с собой!»

Лейстер схватил ее руку и почувствовал, как она горит; он видел, что Елизавета дрожит, объятая пламенем страсти, и хотел прижать к губам ее руку, но она сейчас же выдернула ее у него, словно боясь, что это прикосновение заставит ее сдаться.

– Выслушайте меня, – зашептала она и улыбнулась, когда Дэдлей сел к ее ногам, а его рука обласкала ее ногу, опиравшуюся на скамейку. – Мы должны понять друг друга в этот момент. Я хочу облегчить себе борьбу, которая грозит превысить мои силы, потому что мне слишком больно, что ваш взгляд укоряет меня в жестокости, когда я жестока только по отношению к самой себе. И у меня бывают часы, когда я мечтаю о сладком счастье и завидую самой бедной женщине, имеющей возможность найти утешение от всех забот и печалей на груди возлюбленного и право всецело отдаться во власть своих сладких грез. Видите, Дэдлей, я серьезно испытала себя и взвесила все, что соблазняет и что удерживает меня сказать «да» в ответ на запросы сердца. Мой отец был великим государем, и только одно пятно позорит его имя, одна слабость привела его к тому, что его достославное царствование превратилось в жестокую тиранию: он не мог сдержать свои вожделения. Чувственная любовь, страсть испить чашу блаженства с той, которая нравилась ему в данный момент, вынуждала его совершать кровавые деяния и жестоко преследовать тех, кто противились ему. Все его слабости всецело овладели им, и величие утонуло в пороке. В моих жилах его кровь, и хотя я женщина, я все же надеюсь совершить великие дела. Неужели я должна допустить, чтобы мои слабые стороны взяли верх надо мной, чтобы с моей короны упал лавровый венец, неужели мое правление должно стать для моей страны проклятием вместо благословения? Я буду истинной королевой, если преодолею женскую слабость, но стану только чувственной, колеблющейся женщиной, если последую велениям сердца. Кто держит в руках скипетр, тот должен править беспартийно и справедливо. Но разве это возможно, если мое сердце принадлежит одному-единственному человеку, а не всему народу, если кто-нибудь будет иметь право стоять ко мне ближе, чем беднейший из беднейших подданных? Если бы я отдала свою руку иностранному государю, то все дело было бы только в том, чтобы противодействовать чужеземному влиянию. Если же я последую выбору сердца, то потеряю все: я буду не что иное, как только женщина, которую ласками успокаивают в минуты раздражения и поцелуями заставляют молчать. Шотландская королева томится жаждой улыбки мужчины, он может возбудить в ней честолюбивые замыслы, может и осмеять их. Я уподобилась бы этой шотландской королеве, забывающей все свои обязанности ради любовных забав. Да и то сказать: я пошла бы в этом дальше ее, потому что во мне больше гордости, а кровь пламеннее бьется в моих жилах, чем у нее, и страсть, в которую я допустила бы упасть хоть одной-единственной искре, сожгла бы меня уничтожающим пожаром. Это я не могу допустить и этого никогда не должно быть! Я хочу управлять Англией, а для этого должна уметь управлять собой. Нога, которой я придавливаю темя бунтовщика, должна раздавить и того, кто осмелится заставить меня изменить самой себе. Так думаю я, Дэдлей, и если у вас достаточно великая душа, чтобы уважать во мне больше королеву, чем женщину, способную мимолетно раздразнить мужскую чувственность, тогда вы должны признать, что я не могу протянуть вам руку, не отказавшись от всего, что является моей гордостью и возвышает меня над остальными женщинами моего двора. Именно потому, что я люблю вас, я и опасаюсь за себя, и борюсь с этой любовью. Никто не должен овладеть моей волей, никто не должен отнимать у меня мою свободу!

– Так раздавите навсегда последнюю тень надежды и навсегда оттолкните меня от себя! О, зачем вы королева, а не нищая? О, зачем наделило вас небо непреодолимейшими чарами женщины, раз вы растаптываете в себе все женские чувства? Я не смею противоречить, я могу только бежать. Что же мне сказать, если женщина, к которой приближаюсь с обожанием, улыбаясь кричит мне: «Назад, смертный, здесь божество!»

– Нет, вы не смеете бежать от меня, Дэдлей, вы должны облегчить мне борьбу, а не отягощать ее. Быть может, настанет время, когда я почувствую себя достаточно сильной, чтобы быть женщиной, не переставая быть королевой. Останьтесь, потому что иначе меня замучает тоска. Когда вы предо мной, то сознание вашей близости облегчает мне борьбу, я же не хочу быть побежденной. Если же вы покинете меня, то во мне проснется ревность и, возможно, что я не найду в себе силы справиться с этой страстью. Останьтесь, Дэдлей! О, какое блаженство видеть возлюбленного и знать, что он твой, что достаточно одного слова – и он принадлежит тебе! А разве вам самим мало гордой радости постоянно видеть свою королеву, обращающуюся ко всем с приказаниями, и только к вам одному с просьбой не принадлежать никому, кроме нее? Разве для вас мало утешения по временам иметь право приближаться ко мне или в тихие часы отдыха, когда я утомлена государственной работой, иметь возможность освежать мое сердце? Неужели вы, мужчины, не можете быть счастливыми без обладания, похвальбы и властвования? Неужели тайный триумф над женским сердцем значит для вас так мало? Неужели вы не способны к той благороднейшей любви, которая становится тем более гордой, чем более покоряет чувства?

– Нет, я способен, ваше величество! Но раз вы способны опьянять чувства, то должны поплатиться за это! – пламенно воскликнул Лейстер. – Пусть это стоит мне головы, но что такое смерть, раз дыхание уст возлюбленной обвевает лицо, если, умирая, дерзаешь сорвать цветок любви? Вы любите меня, вы моя, и я ваш. Королева отвергает вассала, но женщина прижимает к своей груди возлюбленного. Убей меня, Елизавета, но сначала я поцелую тебя!