Эрнст Бутин – Поиск-88: Приключения. Фантастика (страница 42)

Но тут лязгнула за спиной дверца — пилоты закрывали вертолет, запирали его на обычный амбарный замок. Это тоже показалось ему забавным. Наконец они управились со своими делами, похлопали Сашку по плечу: «Удачи тебе, парень» — и ушли через мост, на ходу натягивая теплые меховые куртки.

«Как же так?» — подумал Сашка. — «А я?»

Он попытался поднять рюкзак, но внезапно с раздражением пнул его и, постанывая от боли, морщась и бормоча себе под нос что-то, побрел в поселок, прошел по гудящим доскам моста и остановился у дороги. Расквашенная осенним первым снегом, она для него сейчас была непроходимой. Но Сашка попробовал все-таки идти, тут же поскользнулся, и резкая, до тошноты боль остановила, липкий пот выступил по всему телу...

Он не был в поселке почти шесть месяцев. Тогда, весной, ему и дела не было до того, где здесь больница или какой-нибудь фельдшерский пункт. Попытался вспомнить, в какой это хотя бы стороне, но в голову лезли посторонние мысли. Он вспомнил столовую, что стояла на берегу речки, в ней всегда продавались котлеты из красной рыбы... Сашка сглотнул слюну. Тогда он впервые попробовал красную икру. У него на глазах один мужик взял из ведра слабо трепещущую самочку горбуши, быстрым взмахом ножа вскрыл ей живот, достал янтарно-красные ястыки, сноровистыми движениями протер их через «грохотку» — крупную сетку, натянутую на раму; потом ополоснул икру от сгустков крови и опустил в сероватый, с остатками нерастворившейся соли тузлук... И всего через полчаса она — прозрачная, влажно сверкающая, с мутными точками внутри каждой икринки — рассыпчатой красной массой лежала в эмалированной миске. Сашка тогда с видом знатока намазал ломоть мягкого хлеба холодным маслом и попытался водрузить толстый слой икры, но скользкие, твердые икринки скатывались, разбегались по столу... Мужик засмеялся и сказал:

— Вот так надо! — и начал черпать икру ложкой, заедая пшеничным хлебом.

Последние трое суток Сашка ничего не ел — тошнило, но сейчас он почувствовал, что голод начал заглушать даже боль. Сейчас палатка осталась далеко, посреди непролазной тундры, рюкзак — на вертолетной площадке, он уходил с тем же, с чем и пришел... Если что и добавилось — так это боль, которую он нес в себе. Он чувствовал, что стоит только избавиться от этой боли, а потом перекусить чего-нибудь, и он уснет — хорошо бы в чистой и теплой постели, — уснет часов на двадцать, до тех пор, пока опять не загремят на кухне посудой и не поплывут оттуда, путая сон, дразнящие запахи...

Сашка даже застонал сквозь зубы. Где-то рядом есть все это: теплое жилье с чистой постелью, кухонька, где ему смогут приготовить что-нибудь вкусное, люди, которые избавят его от этой дергающей боли. Он решил идти через поселок — там, под горой, была база геофизиков, там должны были помочь.

Внезапно, совсем рядом, взревел двигатель машины, чихнул несколько раз и заработал ровнее. Хорошо было слышно, как переключили скорость, и тут же вспыхнули фары. Сашка мгновенно увидел бородатое лицо шофера, подумал: «Наш!» — и удивился, до чего обострены сейчас чувства.

Машина вырулила, разбрызгивая грязь, шофер выпрыгнул из кабины, виновато пробасил:

— Ты прости, Санек... Понимаешь, что-то с трамблером стряслось, а так я же полчаса, как выехал. Как пилоты по связи сообщили, что тебя везут, так и выехал. А ты уже сам решил добираться?

— Нет, — соврал Сашка. — Я знал, что кто-то за мной приедет.

— Давай-ка я тебя в кабину подсажу...

Сашка видел этого бородатого здоровяка всего раза два, но сейчас они разговаривали, как старые знакомые. Тот взял Сашку, как пацана, на руки, осторожно посадил в кабину.

— Что там у тебя, Санек? Приболел малость?

Сашка удивился, что шофер знает его имя. Наверное, эта история с санрейсом наделала в экспедиции много шума, и теперь он будет там человеком популярным.

— Ерунда... Аппендицит, — сказал он виновато.

— Так вырежут! — радостно заверил шофер и со скрежетом воткнул скорость.

Но как он ни старался вести машину поровнее, Сашку по дороге растрясло... Первое, что он увидел очнувшись — свое лицо в мутном зеркале приемного покоя. Его удивил и немного испугал взгляд — остановившийся и просветленный. Откуда-то появились врачи, помогли ему снять грязную пурговку с оторванными пуговицами, стянули с него сапоги... Он старался отстраниться, чтобы не задеть затасканным свитером их белых, хрустящих халатов. Потом он очутился на кожаной кушетке — голый по пояс и босой. Сперва он пробовал поджимать пальцы на ногах — грязные же... Но потом подумал, что на стеснительность у него уже нет сил. Подошел хирург — сердитый, заспанный, присел на край кушетки, положил на живот ладонь с коротко подстриженными ногтями, шепотом спросил:

— Как дела-то?

— Жить хочу, — неожиданно просто сказал Сашка.

— Живи, кто тебе не дает? — удивился врач.

Он надавил на живот таким же движением, как и Семен, и так же спросил:

— Больно?

— Очень больно, — согласился Сашка.

— А вот так?

— Еще больней.

— Мыться, бриться — и на стол, — сказал хирург бодрым голосом.

Сашка понимал, о чем говорил врач, и ему тоже захотелось сказать что-нибудь веселое. Он смотрел на белобрысое, низко склонившееся над ним лицо и чувствовал, что сейчас ему нельзя говорить ни «спасибо», ни «сделайте все получше». Предстояла тяжелая и унизительная процедура: его будут мыть, подбривать, а пришлют, как назло, молоденькую медсестру... Нужно как-то разрядить обстановку, чтобы стало ясно — ему наплевать на все это, бывал он в переделках похлеще.

— Не-е, мне бриться нельзя, — протянул Сашка. — Как я без бороды в экспедиции покажусь? Мне и не поверят, что я в поле работал, полевое довольствие платить не будут... Нельзя мне бриться.

— Да не там брить-то надо, — вдруг смутился врач и быстро засмеялся. — Да ты шутник, парень! Сейчас я пришлю сестру...

— Сам управлюсь, — решился Сашка и начал медленно сползать с кушетки.

Потом он вышел из ванной, и его опять начало трясти от прохладной воды, запаха антисептика и казенной мягкости больничной пижамы. Он шел по рассохшемуся, давно некрашенному полу к двери, на которой висела табличка: «Операционная». Дверь распахнулась, и узкий жесткий стол, высвеченный огромной бестеневой лампой, выплыл из полумрака. Его заставили раздеться догола. Белобрысый хирург пообещал укрыть простынями, «как на курорте», и Сашка со смешком согласился... Почему-то сперва стянул с себя штаны, потом, торопясь, начал расстегивать пуговицы куртки. Наконец и она соскользнула на пол, и он остался стоять перед этим высоким столом — срамной и голый человек, с острыми коленями, с исцарапанными руками, с лихорадочно вздрагивающим животом.

— Помогите же ему! — рассердился хирург. Он стоял, ритуально воздев руки в резиновых перчатках, и смотрел поверх марлевой повязки на провинившихся. Над ним безжалостным светом полыхала огромная бестеневая лампа.

Сашке помогли взобраться на стол, укрыли простынями, приспособили перед лицом ширмочку и начали привязывать руки и ноги.

— Это долго будет? — забеспокоился Сашка.

— Минут двадцать, — успокоил хирург. — Я тебя даже усыплять не буду.

— Нет-нет, не надо, — заторопился Сашка. — Я хочу запомнить.

Он вздрогнул от прикосновения холодной иглы, но, когда она вошла в тело с еле слышным хрустом, боли не почувствовал. Потом врач делал еще несколько уколов, но Сашка в это время крутил головой — старался все запомнить, рассмотреть. Чувство благодарности за эти незнакомые ощущения, новые житейские подробности стало таким острым, что он прошептал:

— Вот как...

— Что, миленький? — сразу же откликнулась медсестра. — Губы сушит?

Он ждал, что она скажет: «Тебе пить нельзя» — и это, может быть, сравняет его с раненными в живот, и тогда он поймет еще что-то очень важное. Но она просто сказала «миленький» и положила на лоб руку — легкую и сухую, — стерла пот, заглянула в глаза.

— Нет, пить я не хочу, — медленно ворочая языком, сказал Сашка. — Вы уберите эту... занавеску. Я хочу посмотреть, что там творится...

— Нет-нет, нельзя...

— Скальпель! — перебил их разговор резкий голос хирурга.

Саша сжался, ожидая страшной боли — разрывающей, отдающей в позвоночник. Но ее не было, только короткие, резкие прикосновения, словно врач просто щипал, дергал онемевшую плоть.

Лязгали, стучали об эмалированный поднос хирургические инструменты. Звуки казались холодными, отточенными. Они не походили на чавканье смазанного редуктора, на звон хорошего топора, на лязг передернутого затвора.

— Зажим! — говорил хирург, и голос его звучал глухо сквозь марлевую повязку. — Тампон, еще зажим!..

— Вовремя тебя привезли...

Сашка промолчал, ожидая продолжения, но у того что-то не получалось, он тяжело дышал, позвякивая инструментами. Наконец сказал:

— Еще бы сутки, и можно было не возить...

— Больно, — сообщил Сашка таким тоном, каким говорят «жарко», «темно», «пересолено».

— Будет еще больней, — сердито откликнулся хирург.

— Почему?

— Слишком долго ты, парень, в своей палатке отдыхал... — Он остановился, и сестра быстро вытерла ему пот со лба, потом тем же тампоном, осушила лицо Сашке.

— Слушай... земляк... может, дашь мне общий наркоз? Есть же у вас маски, эфир этот... Досчитаю до десяти, усну — и делайте со мной все что хотите.