Эрнесто Мартино – Магический мир. Введение в историю магического мышления (страница 69)

В «Натурализме и историзме в этнологии» я, не без некоторой юношеской дерзости и схоластического простодушия, сформулировал намерение «продолжать думать» – а следовательно, и работать – над историзмом Кроче, подвергая его разным историческим мирам на проверку, причем не тем мирам, чей прямой исторический опыт породил этот историзм. Я пришел к этому намерению во время работы над «Магическим миром», in medias res[576], пытаясь интерпретировать с исторической точки зрения магию так называемых примитивных цивилизаций, и самым драгоценным результатом исследования стало открытие кризиса присутствия как риска не быть в мире. Настоящий труд об античном ритуальном плаче, хоть и следуя той же линии развития, двигается в новом направлении, и не только потому, что покидает почву примитивной цивилизации и применяет историко-религиозный анализ не только к определенному институту античного мира, но и по причине некоторых важных исправлений и переработок предыдущих тезисов «Магического мира»[577].

Процитированный отрывок ясно дает понять, что речь идет о некоторой связи, которую автор отстаивает и в то же время считает проблематичной. Сущность проблемы «Магического мира» состоит, в частности, в отходе от ортодоксии историзма Бенедетто Кроче (который Де Мартино считает путеводной нитью этой связи), особенно по причине спорной операции по подчинению категорий историческому контексту, которая вызвала критику философа, и заставила Де Мартино внести «важные исправления и переработки»[578]. И все же в рамках этой мнимой связи именно сама книга занимает центральное место, и не только с точки зрения хронологии. С одной стороны, она представляет собой попытку in medias res, конкретным образом, «„продолжать думать“ […] над историзмом Кроче, подвергая его разным историческим мирам на проверку, причем не тем мирам, чей прямой исторический опыт породил этот историзм», то есть намерение, которое сформулировал автор, неполноценным и не совсем удовлетворительным образом, в «Натурализме и историзме»[579]; с другой – представляет собой произведение, в котором происходит фундаментальное «открытие кризиса присутствия как риска не быть в мире», которое, помимо «самого драгоценного результата исследования», стало ядром «Смерти и ритуального плача» и всех последующих книг Де Мартино.

Мы еще вернемся к самому важному результату работы Де Мартино начала сороковых, теме кризиса присутствия, когда речь пойдет о некоторых замечаниях о составлении «Магического мира». Нам кажется, что первый пункт, то есть метод, является первым и главным ключом к малоизученному вопросу о подготовке книги, который, по моему мнению, является в высшей степени определяющим, чтобы попытаться понять сложный и мучительный путь, приведший автора к ее написанию: роль этнографических источников, то есть того корпуса текстов, который составляет ее широкую и крепкую документальную основу. Именно благодаря этим источникам Де Мартино посчитал, что сможет провести «радикальную реформу этнологического знания»[580] со своей первой книгой в рамках конкретной программы исследования определенной историографической проблемы, начиная с теоретической критики, потом перейдя к (слабым) философским основаниям этнологии и так вплоть до заключений о возможностях новой исторической этнологии[581]; важное дополнение к процессу расширения «самосознания нашей цивилизации»[582], в котором Де Мартино видит с самого начала конечную цель этнологии[583].

В этой статье я выдвину некоторые соображения о роли этнографических источников в разработке «Магического мира». Как я уже сказал, я считаю, что именно в вопросе источников покоится один из возможных ключей к пониманию произведения, его становления и связям с другими произведениями автора. Считаю, в особенности, что изменения в понимании и применении этнографических источников, о которых дают нам знать материалы из Архива Де Мартино, посвященные исследованию «магизма»[584], отражают постепенную трансформацию, которая от первоначального проекта «введения в историю маоизма» привела к опубликованной работе.

2. Между «историей магизма» и «этнометапсихикой»

Летом 1940 г., за несколько недель до того, как Де Мартино предоставил издательству «Латерца» заключительную машинопись «Натурализма и историзма», он уже начал работать над новым проектом «истории магизма», как становится ясно из письма к Адольфо Омодео от 20 июля, в котором он заявляет о своих намерениях, и следующего письма от 20 октября, в котором он набрасывает некоторые черты нового исследования:

Мне уже доводилось вам рассказывать, что я сейчас занимаюсь магизмом. Несмотря на огромное количество этнологического материала, самосознание нашей цивилизации по факту все еще не воспринимает магизм, он не всплывает в нашей памяти. […] Подобная историографическая замкнутость бросает тень на всю западную цивилизацию, так как эта цивилизация является победой гуманизма над магизмом. То, в какой степени образ магизма не всплывает в нашей памяти прямо пропорционально тени, что скрывает смысл и свойство этой победы[585].

Проект «истории магизма» кажется естественным последствием тезисов книги, ожидающей публикации, которая представляет собой, со слов Чезаре Касеса, la pars construens[586]: «ответ историзма на натуралистические искажения „господ этнологов“»[587]. Уже на последних страницах «Критической статьи о прелогизме Леви-Брюля» (первая глава «Натурализма и историзма»), содержится ядро первого прообраза «Магического мира»[588], в отрывке, в котором Де Мартино с невероятной ясностью формулирует некоторые основные идеи возможного исследования магизма с точки зрения историзма:

Хоть Леви-Брюль и чуждается различий и ограничений из-за отсутствия исторического чутья и спекулятивной мысли, он фактически анализирует поведение абстрактного интеллекта в кругу магических культур. Помимо прелогизма, к которому он приходит, и который мы считаем неприемлемым, исследование подобного рода всегда будет иметь натуралистический характер, и, будь оно даже проведено без излишеств, в лучшем случае приведет к умозаключению, состоящему из фактов и соответствующих таблиц. Только исследование, направленное на определение Weltanschauung[589] магизма и исторической функции подобного мировоззрения может обрести исторический рельеф. В рамках подобного исследования исторической функции магизма исторический рельеф обладал бы намерением определить, мог ли магизм, и в какой степени, обладать педагогической функцией в своем практическом применении, и если и в какой степени магизм внес вклад в освобождение мирских способностей интеллекта, то есть того комплекса интеллектуальных инструментов (пространство, время, причинно-следственная связь, количество), которые цивилизованный человек применяет в повседневной жизни и научной практике[590].

Отталкиваясь от этой идеи, Де Мартино начинает собирать тексты о магии и шаманизме с намерением найти этнографический материал, на основе которого можно воссоздать Weltanschauung магизма. Результаты этой работы хранятся в архиве, в частности, в двух ящиках с подготовительными материалами к «Магическому миру», и позволяют проследить, хотя бы отчасти, за неравномерным и случайным процессом написания книги. Кажутся особенно интересными в реконструкции этого интеллектуального пути, факты, связанные с «этнологическим документом» и его эпистемологическим статусом.

В соответствии с идеями только что завершенной первой книги Де Мартино представляет себе эту терпеливую работу над текстами натуралистического характера (то есть, чей метод и теоретический подход он не разделяет), необходимым эвристическим подготовительным шагом перед последующим «историографическим анамнезом». Именно в «Натурализме и историзме», критикуя стерильный «филологизм», он утверждал, что «основная ошибка историко-культурной школы заключается в том, что она выдавала за историографию то, что являлось только ее эвристическим этапом[591]». Так как текстам авторов этой школы недоставало настоящего исторического намерения, то они не могли в полной мере называться историческими, и их вклад в историческую этнологию был «низведен» до уровня «филологической эвристики», а именно до предварительной и необходимой «проверки фактов».

Следовательно, Де Мартино начинает с каталогизации этнографических текстов, а потом переходит к составлению «антологии фактов с соответствующими выборками текстов», упорядоченной документальной базы «натуралистического» характера, которая позволяет подойти к определенной историографической проблеме. «Натурализм» и «историзм» становятся двумя разными «плоскостями исследования», которые могут и должны сосуществовать и восполнять друг друга согласно строгой иерархии: Натурализм должен отвечать за задачи пропедевтического и низшего ранга (эвристик0у), в то время как историзм в ответе за высшие задачи, связанные с разработкой настоящего знания, которые Кроче связывал с историей. Для Де Мартино важно разделять эти две плоскости и сделать так, чтобы каждая (но в особенности первая) не выходила за свои рамки: он считает, что Вильгельм Шмидт в значительной мере ошибся именно в том, что он «дал волю» натуралистическому методу, перепутав «практические схемы» пространства, времени и причинно-следственной связи с «категориями историографического процесса»[592].