Если научное исследование магических сил не осознает своих границ и задач, то для него становится невозможным защитить себя от последующих ошибок и двусмысленностей, так как, по причине естественной реакции, подобный подход отталкивается от убеждений неконтролируемого иррационализма. Мы должны провести экзамен положения, которое занимает проблема магических сил в рамках того смутного призыва к магической и религиозной «жизни», с помощью которой можно было бы преодолеть «естественно-научную отчужденность».
Отличным пунктом отправления в нашем экзамене может стать работа Дж. В. Хауэра «Религии, их становление, их смысл, их истина. Книга первая: Религиозное переживание на ранних ступенях»[384]. Согласно Хауэру, наука и история религий ограничиваются лишь поверхностным анализом религиозных и магических фактов, многочисленных практик и верований, пренебрегая воссозданием того, что сам субъект «переживает» и «испытывает». Автор же настаивает, наряду с Р. Отто и Ф. Хайлером, на необходимости проникнуть в религиозное Erlebnis[385] и, наконец, встретиться лицом к лицу с Wahrheitsfrage[386] в связи с индивидуальным опытом обращения со сверхъестественным[387]. Хауэр пишет: «[Вплоть до этого момента этнологические и историко-религиозные исследования] собрали неограниченный корпус материалов и с невероятной проницательностью составили классификации разных видов магии; и все же нелегко будет найти ученого, который направил бы свое внимание на то, что в действительности переживается и испытывается в ходе этих магических действий. Но именно это является самой главной проблемой, так как это проблема внутренней реальности всего этого комплекса сверхъестественных действий. Магические формы и верования, составляющие основу этой проблемы, с чрезмерной легкостью обвинялись в иллюзорности, и, следовательно, вопрос об их истинности не ставился: никому не пришло в голову серьезно задаться вопросом о проблеме реальности документированных переживаний. Если историко-религиозное направление хочет принять во внимание не только формы, но и переменную жизнь религиозной эволюции, просто необходимо, чтобы эта ситуация изменилась. Уже у Вундта мы наблюдаем, наконец, новое направление в исследовании: его Völkerpsychologie проникает в самую глубь вопроса. Отто Штолль точно выбрал правильное направление, когда попробовал посмотреть на магические явления с точки зрения психологии. Но ему не достает той особенной восприимчивости к религиозному аспекту этих феноменов, он не разделяет их „священного“ чувства. Но при этом тяготеет к тому, чтобы упрощать вещи из-за излишней рассудочности»[388]. Хауэр понимает анализ (магического и) религиозного Erlebnis не только как психологическое описание опыта, в переживание которого маг верит и которое на самом деле испытывает, но и как определение реальных сил, сопутствующих этому верованию и дающих о себе знать при переживании этого опыта. «Примеры, приведенные Штоллем из самой древней литературы об Австралии, дают понять, что магические практики провоцируют сильнейшее психическое возбуждение. Многие документы говорят нам о том, что выздоровление часто происходит по причине магических действий. Наши познания о непредсказуемой эффективности внушения, без сомнения, оправдывают реальный характер этого опыта. „Чудеса“, если мы понимаем под ними невероятные переживания, обладающие эффективностью благодаря подсознательным психическим силам, очень часто встречаются среди примитивных народов. Любое выздоровление, обусловленное магическими действиями, представляет собой подобного рода чудо. Причина этих чудес кроется в глубокой вере в сверхъестественное, то есть в „силу“». В ходе магического действия не только сам маг, но и те, для кого он производит эти действия, вступают в состояние «священного» возбуждения. Поток магических сил пускается, так сказать, в ход и получает форму в виде эмоционального возбуждения. Все ощущают присутствие «сил», действующих согласно подсознательным психическим законам. Происходит чудо: рана больше не болит и заживает, ослабшее тело обретает новую силу, трус обретает храбрость, как только магический инструмент, заряженный «маной», слегка касается дрожащего. Сверхъестественное снова заявило о своем присутствии, глубоко укореняя веру в душе участников[389]. Обсудив предсказание по кристальному шару, Хауэр касается проблемы происхождения подсознательных образов во время предсказания по шару и, наряду с привычными объяснениями (образы, уже присутствующие в сознании; образы, никогда не принадлежавшие сознанию, а только подсознанию), взвешивает возможность того, что речь идет о метагномическом знании. Он задается следующим вопросом в общих чертах: «Имеет ли место ясновидение, то есть явление перед взором чего-то далекого в пространстве и времени, созерцание будущих событий, сверхчувствительное восприятие отдаленных мест и событий? Это и есть та проблема, которая со времен эпохи Просвещения, когда зародилось радикальное сомнение в действительности подобного опыта, неустанно обсуждается, не приводя при этом к удовлетворительному результату. Те, кому есть что сказать об этом, обладают слишком разрозненными мнениями. И все же в целом даже ученые, обладающие особенно критическим взглядом на вещи, склонны принимать во внимание хотя бы феномен дальновидения в пространстве, с большей серьезностью, чем когда бы то ни было»[390]. То есть Хауэр все еще сомневается в действительности парагномических фактов, хоть и не отрицает возможность их существования; в любом случае он считает, что разрешение этой проблемы может пойти на пользу истории религий: «Если бы эти случаи, или хотя бы некоторая их часть, существовали в реальности, их ценность для истории религий возросла бы… Мы бы оказались лицом к лицу с фактами, удостоверяющими сверхчувствительные способности, которые первобытный человек мог объяснить только через связь с миром сверхъестественного, за которым кроются все те знания и силы, к которым человек может прикоснуться. Сверхчувствительные способности для примитивного человека являются доказательством существования сверхчувствительного мира, вызывающего в нем дрожь почитания»[391]. Он продолжает: «Исход разрешения этой проблемы заставит ученого с большей или меньшей серьезностью отнестись к этой сфере примитивной религиозной жизни. Если будут доказаны ясновидение и предсказания, не только прольется свет на большое влияние примитивных пророков на их окружение, судьбу их народа, религиозную и социальную структуру примитивного общества, но и мы оказались бы перед фактом существования сверхчувствительных способностей и их связи с предысторией событий (mit der Hintergrund des Geschehens). Это дало бы нам, в свою очередь, возможность предположить, что в ходе прогрессивного развития у них возникают интуиции из гораздо более глубоких областей сознания» (in ihrem Gemute im Laufe fortschreitender Entwicklung die vorwärtsdrängenden Intuitionen aus viel tieferen Bereichen aufsteigen)[392]. Хауэр упоминает, что за доказательством способности предсказывать будущее последовали бы «метафизические последствия»[393], но не отрицает возможность, что такая способность может быть реальной[394]. В другом месте, касательно предсказаний американских индейцев и полинезийцев о пришествии белых людей, он замечает: «Стоит принять во внимание разные пророчества о пришествии белых людей и сравнить их. Тогда мы смогли бы решить раз и навсегда: идет ли речь о самом настоящем предсказании будущего или о vaticinium ex eventu[395]… Если б было возможно доказать, что эти пророчества являются настоящим предсказанием будущего, то можно было бы предположить что индейские ясновидцы догадывались каким-то образом (путем ясновидения или телепатии?) о предстоящих пред ними событиях: формировалась очень напряженная духовная атмосфера, которая давала о себе знать разными «видениями»… задача историко-филологического исследования заключается в воссоздании, путем аккуратного сопоставления, плодородной почвы, которая могла привести к знанию простого материального факта. Только после этого можно будет приступить к документам и взяться за проблему реальности подобных явлений»[396]. Батаки из Суматры перед тем, как отправиться на поиски камфары, после должных приготовлений засыпают в священном месте с надеждой увидеть во сне, где они смогут найти растение. Если сон приходит, то они идут искать растение там, где было указано во сне. По поводу этой формы инкубации Хауэр замечает: «К сожалению, во всевозможных пересказах подобного рода фактов никто не пытался установить, случилось ли во сне самое настоящее ясновидение… Не может быть, чтобы простой случай мог с такой частотой питать веру в сны, поддерживая ее на плаву, даже если в основе подобных снов не было реального опыта: не стоит пренебрегать этим, даже если мы знаем, что подобные верования поддерживаются, несмотря на самые очевидные и повторяющиеся разочарования. Этнологи должны срочно приступить к психологически ориентированным наблюдениям»[397]. Хауэр далее приводит некоторые примеры мнимого ясновидения из Ливингстона, Джона Таннера, Джона Джеймса Брауна и замечает, что подобные примеры, хоть и не предоставляют доказательства ясновидения, «все же позволяют рассматривать эти феномены с некоторой долей серьезности»[398]. Вспоминая обычай томбо, согласно которому новый пророк должен «найти» предмет, символизирующий пророческое достоинство и который старый пророк, перед тем как умереть, спрятал в расселине, Хауэр полагает, что в этом случае, «может, речь идет о настоящем ясновидении, о котором говорится здесь и там в паранормальной психологии»[399]. Что касается паранормальных феноменов, которые обычно называют «физическими», Хауэр не уверен, что он обладает достаточно проверенным материалом, чтобы относиться к ним положительно, как в случае ментальных феноменов. Он ограничивается прежде всего описанием психического состояния, при котором человек ощущает себя во «власти сверхъестественных сил» (übernatürliches Ergriffenheit), и различает, исходя из этого опыта, подсознательные импульсы при одержимости. Хауэр анализирует тип Ergriffenheit, который наблюдается при подсознательных импульсах, в двух формах: в форме предсказания с помощью непроизвольных движений и ордалии. Предсказания с помощью непроизвольных движений могли бы дать автору возможность сформировать свою точку зрения о телекинезе и заявить, хоть и гипотетически, о том, что перемещения объектов, которые не зависят от пропорциональных подсознательных импульсов, возможны, то есть возможно движение даже без прямого контакта. Но Хауэр об этом совершенно умалчивает: скорее всего, он считает, что свидетельства, которыми располагала паранормальная психология на 1923 г., являются настолько сомнительными, что настоящей науке не стоит их обсуждать. Размышления автора об ордалии представляют собой больший интерес для признания сферы действительных сил, свойственных магизму. Обычно современные ученые считают ордалию незаконной практикой, совершенно неэффективной даже в сфере магии. Единственным настоящим способом распознать преступника в области настоящего права, говорит Хауэр, является свидетельское показание! Но дело в другом – Хауэр это признаёт, – и не стоит слишком упрощать ситуацию: «Даже если в ходе ордалии могут наблюдаться ошибки и обман, эссенцией ордалии не может быть ни ошибка – иначе к ней не продолжали бы прибегать вплоть до немецкого средневековья, – ни обман, что заставило бы нас предположить, что все судьи, руководившие подобными тяжбами, имели нечистую совесть. И здесь в игру вступали подсознательные силы, которые помогали невиновному и мстили преступнику. Конечно, ордалия имела свою эффективность только при условии, что все участвующие находились под силой внушения. Невинного, не подвластного внушению, ждало наказание. Как только сила внушения начала сходить на нет, эффективность ордалии направилась к своему закату»[400]. Согласно Хауэру, чтобы быть эффективной, ордалия нуждается в двух составляющих: сильной впечатлительности и представлении о праве. Например, индейцы не прибегали к этой практике, так как им не хватало представления о праве, а цивилизованные европейские народы совершенно ее переросли, так как «не являются больше достаточно впечатлительными»[401]. Ордалия работает только в той мере, в какой у нее выходит управлять подсознательными импульсами: выпив яду, преступник умирает, а невиновный остается невредим; иногда речь идет о безвредном напитке, который может все же иметь летальный эффект у того, кто считает себя виновным; похожим образом ордалии, полагающиеся на случай, на дуэль, погружение и бросание в воду, «не являются совершенно безосновательными в их окружении, так как испытание пускает в ход и возбуждает психические силы, которые спасают невинного…»[402] Хауэр, однако, предупреждает, что теория внушения в том виде, в каком ее понимает современная психология, не может в равной степени применяться ко всем типам ордалии, особенно к ордалии по предсказанию либо к той, что основана на сопротивлении огню и высоким температурам: «В случае раскрытия присутствующих преступников с помощью ордалии (по предсказанию) можно было бы прибегнуть к гипотезе о гиперстезии медиума, которая была доказана путем экспериментов с гипнозом при изучении подсознательного психизма. Самые незаметные изменения в поведении, внешнего вида и т. д. виновного замечаются (колдуном) и сгущаются в стимул. Так как во время ордалии естественным образом, скажем, например, в негритянском поселке, никто не отважится остаться дома, виновный будет присутствовать в любом случае. Я не буду касаться здесь все еще обсуждаемой проблемы ясновидения… Испытание огнем может проводиться в качестве доказательства присутствия божества и его силы в человеке, который его проходит невредимым… Я промолчу касательно реальности подобных опытов, хоть они и настолько хорошо задокументированы, что сложно все свести к трюку, случаю или обману… на настоящий момент наука не в состоянии определить допустимую грань, до которой распространяется сила внушения во время ордалии. Со своей стороны, считаю, что эта грань должна быть определена очень широко по причине высокой впечатлительности примитивных народов»[403]. Ордалию нельзя рассматривать вне контекста: в нашей правовой сфере жизни невозможно использовать ордалию по простой причине, так как она не будет работать, но это не дает нам права считать эту магическую практику в ее контексте безосновательной и незаконной. «В этом случае история религий, – заявляет Хауэр, – должна поучиться у парапсихологии»[404]. Речь идет, другими словами, об институте, органически связанном с психической структурой примитивных народов: со структурой исчезли и соответствующие институты. Процессу снижения «впечатлительности» соответствовала «эволюция человеческой души на пути от подсознательного эксперимента к эксперименту сознательному, рациональному и обдуманному»[405]. Без сомнения, заслуга Хауэра заключается в том, что он в который раз обратил внимание исследователей религиозной этнологии и в целом истории религии на проблему «реальности» магических сил. И все же предположение о возможности или вероятности подобных сил снова не продвинулось ни на шаг в рамках исторического самосознания. Как бы автор ни настаивал на важности для историко-религиозного исследования доказательства более обширной области распространения паранормальной феноменологии, на самом деле речь идет лишь о простом запросе на более точные доказательства. Так, упоминая пророков, Хауэр заявляет: «Каким бы ни было наше решение (касательно предвидения), мнение самих пророков абсолютно ясно: человек, оказавшийся по воле богов в потоке бытия, внимает далеким шагам надвигающихся событий, и тень, что они бросают перед собой, наполняет его душу таинственной дрожью… это и есть то божественное, что таит в себе ясновидение, религиозная переменная этих переживаний. Именно поэтому они принадлежат истории религий»[406]. В другом месте, об ордалии по предсказанию: «Я собираюсь углубляться во всё ещё широко обсуждаемую проблему ясновидения… Религиозное значение ордалии не зависит от решения этой проблемы… (Её значение в рамках религиозного обряда) уже заключено в термине, обозначающем ордалию на немецком языке: Gottesurteil, то есть Божий суд. Весь процесс является частью религиозного обряда[407]. Следует заметить, что история магии не может обойтись без признания не только реальности ясновидения, но и магических сил в целом. Но инерция историографии касательно проблемы магических сил заявляет о себе больше всего в заметке Хауэра о структуре примитивного сознания: «вибрация, присущая религиозному сознанию примитивных народов, отличается от той, которой обладает человек, прикоснувшийся к более высокой ступени культуры. То, как примитивный человек переживает священное, обусловлено структурой его психики, и никак иначе. Он склонен терять свою индивидуальность в объекте. Его „Я“ еще не обрело в полной степени свою свободу вне мира, который его окружает: он обладает сложным сознанием и синоптическим мышлением. На самых примитивных стадиях духовного развития подобная структура психики подразумевает допущение магии в некоей летаргической форме по отношению к миру и кроющимся в нем силам… Там, где потрясение при соприкосновении со священным заставляет душу вибрировать, на этой стадии развития, рождается мир магических форм»[408]. Хауэр не замечает здесь узкой связи между проблемой магических сил и магической коинонии[409] существ и вещей, поэтому все предыдущие замечания о «паранормальных феноменах» остаются инертными, без какой-либо практической пользы для понимания. С другой стороны, Хауэр понимает коинонию как один из видов сознания, а не как момент экзистенциальной магической драмы. За пределами этой драмы магическое Sichhineinfühlen[410] по отношению к окружающей вселенной воспринимается в негативном ключе как «неспособность различать», как «дефективное определение границ собственного «я» по отношению к своему окружению», как состояние психики, при котором «субъективные образы и звуки» выходят наружу из подсознания[411]. Отсутствует историографическое определение того типа коинонии, которая посягает на присутствие, и присутствия, которое хочет быть в мире; Хауэр не понимает того, что в магическом мире «присутствие» находится в движении и что сам мир ещё не получил своего определения. Хауэр не говорит с позиций исторического разума, которому он не предлагает никакой настоящей проблемы: он, скорее, доверяется чувству с целью проникнуть в загадку архаических переживаний и ощутить «боголепную дрожь»[412].
