Эрнесто Мартино – Магический мир. Введение в историю магического мышления (страница 38)
К основополагающему опыту положенного в напряжение присутствия, которое разрешается с опасностью для этого присутствия и которое поддерживается, отвоевывается, консолидируется, контролируется и направляется, присоединяются магические представления, относящиеся к собственному телу. Через отверстия в теле (ноздри, рот, уши и т. д.) сила человека может ускользнуть, через них же может проникнуть и какое-то вредоносное воздействие. Таким образом, угроза идентифицируется, и эта идентификация делает возможным спасение посредством компенсаторных и освобождающих верований и практик. Достаточно одного примера. Магическая скатофагия основывается на представлении и данном в опыте переживании акта дефекации как потери собственной силы и потребности в восстановлении целостности тела благодаря возвращению вырвавшейся наружу силы[276]. Вместе с тем магическое освобождение от экзистенциальной тревоги может происходить в не столь непосредственных формах, а именно посредством овладения этой силой, ее контролируемого увеличения и применения. Так вредоносная и опасная сила преобразуется в благодетельную, в орудие, которым человек может распоряжаться. Так называемые «украшения» на носу, на ушах, губах и т. д. на самом деле суть магические средства, которые, будучи расположены рядом с телесными отверстиями, предотвращают неконтролируемое проникновение или выход наружу силы, компенсируя тем самым экзистенциальную тревогу. Дыхание, выходящее из ноздрей, обладает «силой», это сила стремится наружу: приветствие поцелуем или прикосновением к кончику носа связано с необходимостью согласовать между собой или сопрячь силы, которые дыхание высвобождает. Овладеть силой дыхания, консолидировать ее, использовать и направлять – техники, широко распространенные в магическом мире: с помощью дыхания можно убивать, защищаться от зла, исцелять и изменять облик. Из данных в опыте представлений о дыхании как средстве от зла и в целом как о контролируемой и направляемой силе проистекает практика вырывания или деформации зубов, чтобы облегчить вдыхание и выдыхание воздуха[277].
Наделению магическими качествами определенных функций организма способствует эмоциональный опыт, связанный с этими функциями. Интенсивный эмоциональный опыт, связанный с гениталиями, оргазмический всплеск удовольствия, на который нацелена сексуальная функция, близость, достигаемая в соитии – все это в магическом мире выступает, в свете его основополагающей проблемы, как угроза присутствию. Магическая стыдливость как необходимость защитить гениталии от сглаза, представление соития как акта «силы», высвобождающего опасные энергии, от которых нужно себя защитить, порождающей силы как силы магической, которую необходимо контролировать, наращивать и высвобождать посредством соответствующих практик и, наконец, соитие как магический обряд плодородия представляют собой формы, более или менее опосредованные, освобождения и спасения присутствия от угрозы распада, которую мощная буря эмоций делает особенно страшной[278]. Вместе с тем соотнесение личной силы с той или другой частью тела само по себе является частью педагогики присутствия, оно вырывает «вот-бытие» из состояния неопределенной рассеянности или рассредоточенности и открывает дорогу централизации и единоначалию[279]. Наконец, магический опыт положенного в напряжение присутствия, которое рискует рассыпаться и которое нужно удержать (достаточно вспомнить крюкообразные камни у турика), выражается в идее и опыте «потусторонности» присутствия, его «отражения», «эха», «тени», «подобия», «повторения», «удвоения» и т. д. Присутствие, которое с риском для себя продлевается за свои пределы и которое не может удержаться в качестве присутствия, здесь обретает спасение благодаря раздвоению своего существования, восстанавливающему горизонт присутствия, пусть и проблематическим и драматическим способом. Распад останавливается, и присутствие вновь овладевает собой благодаря привязке к объекту: человек и камень, человек и зверь, человек и его собственная тень существуют теперь как два в одном или одно в двух, и присутствие, неспособное удержаться перед лицом мира, преодолевает угрозу, пойдя на компромисс[280]. Однако историческое содержание магической силы этим не исчерпывается. Магическая угроза хаотического вторжения мира внутрь «я» или неконтролируемого исхода «я» в мир с необходимостью влечет за собой и риск для объективности мира: кризис границы, отделяющей присутствие от того, что ему себя являет, – это, в действительности, кризис двух отдельных сфер, которые и должны в результате него образоваться. Гарантированное присутствие и мир определенных вещей и событий взаимно друг друга обусловливают. Это значит, что кризис присутствия оборачивается также и кризисом мира в его объективности. Тем самым, подобно тому как сопротивление «вот-бытия» собственному распаду порождает представление и опытное переживание «вредоносного влияния», которому подвержено присутствие, и «личной магической силы», посредством которой это влияние можно нейтрализовать и обезопасить, так и сопротивление «вот-бытия» распаду мира влечет за собой несколько последствий. Во-первых, оно порождает представление и переживание в опыте опасной «потусторонности» вещей и событий, присущих им напряжения и силы, множества представляющихся ей на горизонте неопределенных возможностей, а во-вторых, представление и переживание в опыте прагматического и ритуального порядка, позволяющего исследовать эту потусторонность, выразить ее, овладеть ею, остановить процесс распада, разрешить кризис объективности и удержать тем самым на определенном уровне порядок мира. Обыкновенно мы, современные люди, исходим из предпосылки, согласно которой и для магического мировоззрения мир предстает как
Шаманом в тот вечер был Хоркарнак, юноша с умным взглядом и весьма сноровистый. Перед началом сеанса он объяснил мне, что имеет власть над несколькими духами-помощниками, а именно духом покойного отца и духом-помощником последнего, имевшим вид фантастического антропоморфного изображения, изготовленного из рыхлого снега и красного камня, который он нашел во время охоты на карибу. Теперь он собирался вызвать этих духов-помощников и начал сеанс с многократных самоуничижительных заявлений о том, что он неспособен привести духов на собрание. Все женщины деревни окружают его и подбадривают, приговаривая вполголоса: «Ты можешь это сделать, причем без труда, ведь ты такой сильный» – так они его задабривают. Хоркарнак же безостановочно повторяет: «Очень трудно заставить явиться скрытые силы». Он продолжает в этом же духе достаточно долго, рискуя вызвать сомнение в своей важности и достоинстве, до тех пор, пока не входит в состояние исступленной экзальтации. К действу присоединяются другие мужчины, круг смыкается все теснее, все участники кричат, чтобы стимулировать способности и силу шамана. Глаза Хоркарнака расширяются, как у дикого зверя, как будто он смотрит в необозримую даль. Потом он начинает вращаться на пятке, его дыхание становится прерывистым, и, наконец, он перестает узнавать окружающих. Он кричит им: «Кто вы?» «Твои сородичи», – отвечают они. «Вы все здесь?» – «Да, кроме двоих, которые пошли в гости». Однако он как будто не слышит обращенных к нему слов и все повторяет: «Кто вы? Вы все здесь?» Вдруг он устремляет свой одичалый взор на нас с Эйдером Даком и восклицает: «Кто вы? Ваши лица мне незнакомы!» – «Люди, путешествующие по миру. Мы твои друзья. Друзья, которые хотели бы узнать, какой мудростью ты мог бы с ними поделиться». Хоркарнак продолжает метаться по кругу, заглядывает каждому в глаза, взгляд его становится все более диким, и наконец он произносит голосом человека, проделавшего долгое путешествие и совершенно изможденного: «Не могу. Не могу». Тут раздается гортанный звук, и дух-помощник входит в его тело. Некая сила овладевает им, и он больше не может контролировать себя и свою речь. Он танцует, подпрыгивает, бросается к толпе вокруг, взывает к покойному отцу, превратившемуся в злого духа. Отец его умер меньше года назад, а мать, оставшаяся вдовой и по-прежнему носящая траур по мужу, стонет и вздыхает, пытаясь успокоить своего разбушевавшегося сына. Остальные, однако, беспорядочно вопят, побуждая его продолжать и заставить духа заговорить. Хоркарнак называет духов разных умерших, которых он видит в доме среди живых. Он описывает их облик – это старики и старухи, которых он никогда не встречал, – и требует от окружающих сказать ему, кто это. Те в замешательстве молчат, затем женщины начинают шушукаться между собой. Они нерешительно пытаются угадывать, перечисляя умерших, которые могли бы подойти под описание, предлагаемое шаманом. «Нет, нет, нет! Это не он!» Мужчины стоят молча, в ожидании, а женщины, уже не растерянные, а возбужденные, громко кричат, своими нестройными и пронзительными голосами выкрикивая разные варианты разгадки. Только вдова покойного, которая, как уже было сказано, стоит здесь же, горько вздыхает и с плачем трясет головой. Вдруг одна старуха, до сих пор молча стоявшая на приступочке, выскакивает в центр круга и выкрикивает имена, которые другие не осмеливались произнести: имена недавно умерших супругов Нагиугток, чьи могилы еще свежи. «Qanorme! Qanorme!» – «Это они! Это они!», – пронзительным голосом восклицает Хоркарнак, и неизъяснимое зловещее чувство охватывает окружающих, потому что эти двое еще несколько дней назад жили рядом с ними. Теперь же они превратились в злых духов, виновников бури. Таинство жизни и смерти придает им оттенок чего-то неизвестного и неизъяснимого, повергая всех в смятение. Снаружи ревет буря. Не видно ни зги на расстоянии вытянутой руки, и даже собакам, которых в других обстоятельствах выгоняют наружу, позволяется спрятаться в тепле посреди этой возбужденной толпы. В дом заходят два гостя, один мужчина и одна женщина, жители близлежащей деревни, сбившиеся с пути: их рты и глаза залеплены снегом. Буря бушует уже третий день. Завтра нечего будет есть, нечем согреться, и начинает казаться, что угроза превращается в живое существо. Сеанс продолжается еще час, еще час продолжаются вопли и призывания духов. Наконец происходит нечто пугающее. Хоркарнак прыгает вперед и вцепляется в старика Кигиуну, поющего гимн Матери морских животных: он быстро хватает его за горло, нещадно колотит спереди и сзади, сверху и снизу прямо посреди толпы. Сначала оба издают гортанные вопли, потом постепенно Кигиуна начинает задыхаться и больше не может издавать звуков. Вдруг он хрипит и затем впадает в исступление. Теперь и Кигиуна сцепляется с Хоркарнаком, который по-прежнему держит его за горло, и они начинают кататься по земле, перепачканные грязью. Люди, собравшиеся в доме, загораживают собой светильники, наполненные китовой ворванью, пытаясь не дать им опрокинуться или разбиться; женщины помогают детям взобраться на возвышение, чтобы их не задели дерущиеся. Наконец Хоркарнак, вышибив весь дух из своего противника, тащит его за собой, как мешок с сеном. Только теперь борьба затихает, и Кигиуна тяжело валится на землю. Буря была убита символически. Восстание стихий требует жизни, и Хоркарнак вгрызается Кигиуне в затылок, изо всех сил встряхивая его своими челюстями, как делает собака со своей жертвой, одолев ее. В доме воцаряется теперь мертвая тишина, и Хоркарнак в одиночестве продолжает свой танец. Затем его взгляд медленно успокаивается, и он становится на колени рядом с мертвецом, начиная растирать его тело, чтобы вернуть к жизни. Кигиуна быстро воскресает. Шатаясь, он встает, но как только приходит в себя, повторяется та же сцена. Хоркарнак снова хватает его за горло, опять душит и швыряет на снежный наст, где тот лежит бездыханным. Трижды Кигиуну «убивают» описанным способом, символически выражая тем самым победу человека над бурей. Но когда Кигиуна в третий раз вернулся к жизни, он сам, в свою очередь, впал в транс, и теперь Хоркарнак начал терять силы. Старый провидец нависает над толпой своим нелепым грузным и мощным телом, обводя нас одичалым взором и пугая странным, розовато-голубым, оттенком, разлившимся по его лицу после сурового обращения, которому он был подвергнут. Все осознают, что находятся в присутствии человека, которого только что коснулась смерть, и невольно отступают назад, когда тот, поставив ногу на грудь Хоркарнака, поворачивается к ним и с повергающим в трепет красноречием пересказывает видения, явившиеся его взору. Его дрожащий от волнения голос разносится по комнате: «Небо полно нагих созданий, носящихся по воздуху. Все они обнаженные: нагие мужчины, нагие женщины носятся взад и вперед, поднимая ветры и бури. Разве вы не слышите? Их свист подобен свисту крыльев крупных птиц, летающих высоко в небе. Нагие люди боятся, нагие люди бегут. Дух стихий раздувает ураган, засыпает землю снегом, а хрупкий отрок бури, Нарсук, раздувает воздушные меха своим плачем. Разве вы не слышите плач ребенка в реве ветра? Смотрите – в веренице нагих беглецов есть один, только один, которого ветер изрешетил отверстиями. Его тело напоминает решето, и ветер свистит сквозь дыры: сгью, сгью-ю, сгью-ю-ю! Разве вы не слышите? Он самый сильный из всех путешествующих в ветре. Но мой дух-помощник его остановит. Я вижу, как он, спокойный и уверенный в своей победе, направляется ко мне. Он победит! Он победит! Сгью, сгью-ю! Разве вы не слышите ветер? Сст, сст, сст! Разве вы не видите духов, стихии, ураган, которые быстро пролетают над нами, издавая звуки, напоминающие хлопанье крыльев больших птиц?» При этих словах Хоркарнак поднимается с наста, и оба шамана, лица которых преобразились после видения, открывшегося им в снежной буре, слабым и надломленным голосом поют гимн Матери морских зверей: «Госпожа, великая Госпожа, отврати его от нас, убери его подальше, это зло! Приди, приди, Дух морской бездны! Один из твоих, живущий на земле, взывает к тебе и просит тебя загрызть врагов насмерть. Приди, приди, дух морской бездны!» Когда оба шамана заканчивают пение, в дело вступает хор присутствующих, печальный хор измученных людей… Так закончилось противоборство двух шаманов с бурей, все получили утешение и укрепление, разошлись по своим снежным хижинам и легли спать[281].