Попытаемся теперь точнее определить смысл этой исторической интерпретации магического подражания. Сказания и мифы аранда и лоритья повествуют о том, как в мифическое время тотемные предки основали определенные церемонии с двойным намерением посвятить новичков в священные обряды, увеличить численность тотемного животного или растения и усилить их[263]. Аранда и лоритья, повинуясь воле своих предков, отправляют священные обряды, об установлении которых рассказывает нам миф, но если в мифическое время церемония была одной, а цель ее двоякой, то теперь, напротив, перед нами две четко отличающиеся друг от друга церемонии, а именно – церемония инициации, в ходе которой новички обучаются тому, как им следует отправлять священные обряды, нацеленные на увеличение численности и усиление тотемного вида, а церемонии и в самом деле укрепляют тотемный вид[264]. Во время церемоний укрепления, называемых туземцами mbatjalkatiuma («выносить наружу», «наделять плодородием», «помещать в лучшие условия»)[265], значительную роль играет подражательная магия. Самая общая схема церемонии выглядит следующим образом: участник обряда, приняв облик тотемических предков, – украсив себя предметами, изображающими члены их тел, – спускается в ров, играющий роль «сцены». По условленному сигналу старейшин юноши подбегают к исполнителю обряда и начинают кружиться вокруг него, мерно распевая «wa-wa-wa-jaijaijaijai» – этот напев нужен для того, чтобы побудить исполнителя обряда совершать необходимые действия, и делать это хорошо. Смысл слов можно примерно передать как «вперед, двигайся, приведи свое тело в движение». В то же время предполагается, что этот возглас должен повлиять на рост численности тотемного вида. Когда исполнитель обряда впадает в «экстатическое» состояние (если воспользоваться термином Штрелова), его тело начинает сотрясаться или повторять движения тотемного животного[266]. Во время праздников у группы хорйита в Элис Спрингс, тотемом которой является нечто вроде съедобного паука, исполнители обряда выходят наружу из шалаша, подражая метаморфозу насекомого, окончательно сформировавшегося в своей куколке[267]; во время церемоний tonanga (= крылатые красные муравьи) пара исполнителей обряда подражает, при помощи ветвей каучукового дерева, которые они держат в руках, движениям муравьев в полете[268]; во время церемоний ultamba (= крошечная пчела, лишенная жала, trigona spec.) исполнители обряда (несколько молодых людей и один человек постарше) подражают тотемному животному следующим образом. Старший встает на четвереньки и начинает трястись всем телом, подобно пчеле, а младшие, выстроившись в ряд, приподнимают поочередно то правую, то левую ногу и беспрестанно гудят, как пчелы[269]. Во время церемонии mulkumura (= мясные мухи) старший из участников обряда, наклонившись вперед, подражает жужжанию мясной мухи, а затем к нему присоединяются и младшие[270]. Обычно обряды mbatjalkatiuma, какую бы конкретную форму они ни принимали в зависимости от различия тотемов, завершаются следующим образом. В определенный момент от группы стариков, стоящих неподалеку от места совершения обряда, отделяется один, который подходит к исполнителю ритуала, обнимает его, хватает за плечи и время от времени ударяет, чтобы «вывести из состояния экстаза» и заставить остановиться. Юноши при этом помогают старику, восклицая «wa-wa-wa-jaijaijaijaijai-trr-trr-trr», что означает что-то вроде «Остановись!»[271].
Каков смысл этих обрядов? Магическое умножение пищи, как полагают Спенсер и Гиллен?[272] Однако сами же эти авторы отмечают, что некоторые тотемы, как, например, вечерняя звезда, камень, сумерки, мухи и комары, несъедобны, а мухи и комары представляют собой настоящий бич для этих регионов, так что совершенно невозможно понять, как можно добиваться роста их численности посредством специальных церемоний. Кроме того, Штрелов предлагает считать, что, так как тотемный вид является полностью и частично запретным для группы, то туземцы, отправляя свои обряды, движимы альтруистическим стремлением добыть пищу для других групп. Таким образом, по Штрелову, эти обряды отправлялись потому, что «этого хотели предки» (по единогласному суждению местных жителей), и только во вторую очередь они обрели смысл магического увеличения численности тотемного вида[273].
Однако интерпретация Штрелова оставляет смысл этих обрядов покрытым густым мраком. В перечне тотемов, приведенных Штреловым, 411 из 442 – это животные или растения, а 20 – другие объекты (солнце, луна, вечерняя звезда, Плеяды, огонь, вода и дождь, мифические стихии и т. д.). Некоторые из съедобных домашних животных – демонической природы, от других исходит дурной запах или они слишком малы, среди растений некоторые ядовиты или несъедобны. Если смысл ритуального умножения огня посреди зимы или ритуального увеличения луны, чтобы она светила ярче и помогала охотиться на опоссума, или ритуального умножения дождя во время засухи (согласно схеме, получившей наибольшее распространение в этнологической литературе) вполне понятен, то неясно, какой мотив мог стоять за ритуалами «мясных мух», или «комаров», или вредоносных и «докучных» животных, о которых часто упоминает Штрелов[274]. И почему «предки» установили эти церемонии?
Этот клубок проблем может быть распутан, если мы поместим эти обряды в контекст магической экзистенциальной драмы. Отправной точкой здесь выступает угроза присутствию: манифестация вызывающей тревогу реальности, перед лицом которой присутствие не может устоять, рискуя слиться, погрузившись в пассивное состояние эхопсихизма, с самой этой реальностью (можно вспомнить о latah, который подражает колыханию листвы). Тотемы Плеяд, сумерек, musca vomitoria, комаров или других вредоносных и докучливых животных отсылают к определенным критическим для экзистенции моментам, к присутствию, которое оказывается в подчиненном положении и «понуждается» к участию. Это подчинение или принуждение можно увидеть в совершителе ритуала, который ведет себя именно как машина, которую приводит в движение и останавливает рулевой[275].
Вместе с тем, пассивность и подражание вписаны в контекст церемоний, общее наименование которых (mbatjalkatiuma) означает «выносить наружу», «делать плодородным», «помещать в лучшие условия», т. е. усиливать тотемный вид, укреплять его. Таким образом, мимезис преобразуется в активный и демиургический акт: подражать огню, чтобы оживить его, съедобному животному, чтобы увеличить количество пищи, дождю, чтобы вызвать его. Действительное содержание этой демиургии не столь важно: существенно то, что она возникает как путь спасения от изначальной опасности со стороны присутствия, принуждаемого подражать определенному аспекту реальности. В самом деле, в некоторых случаях объектом ритуала выступают вызывающие тревогу и связанные с демоническими силами животные, со всей ясностью указывающие на критические для присутствия моменты.
Со всеми основополагающими темами магической экзистенциальной драмы находится в неразрывной связи тема силы. Наряду с выходом души за границы тела, сглазом и подражанием магическая сила – это институт, в котором находит свое выражение экзистенциальная драма «вот-бытия», подверженного риску небытия и обретающего спасение от этого риска. Также и здесь, если мы, современные люди, хотим открыться навстречу пониманию, нам следует остерегаться того, чтобы допустить в исследование наше понятие «моральной» силы как атрибута личности или «физической» силы как свойства вещей. В действительности как моральное, так и физическое понятие силы предполагает противопоставление присутствия миру, гарантированное и свободное от риска, в то время как для магического мира подобное противопоставление выступает не в качестве предпосылки, а еще и в качестве проблемы. Историческая драма магии, как было сказано, берет свое начало в полном тревоги опыте присутствия, которому не удается выстоять в столкновении с миром, а значит, опыте экстремальном и решающем, по отношению к которому все остальные формы опыта, связанные с человеческой жизнью, теряют свое значение и важность. Именно из этого вызывающего тревогу опыта рождаются первые, самые простые, магические представления, сигнализирующие о риске: прежде всего, представление о губительном влиянии, которому человек подвергается, какой-то чужеродной сущности, производящей над ним насилие, демонической силе, принуждающей «вот-бытие» отречься от самого себя. Присутствие, более не поддерживаемое в качестве такового, проявляет себя в форме напряжения, которое стремится разрядиться, ускользнуть. Вместе с тем распад «вот-бытия», представляемый и ощущаемый как губительная сила, уже свидетельствует о сопротивлении. В той мере, в какой «вот-бытие» сопротивляется, распад обнаруживает себя в качестве силы, коварной и вызывающей тревогу вредоносной сущности. Так магическая сила обретает новое значение и открывает еще один необходимый свой аспект: в момент спасения, когда присутствие спасает себя, оно выступает как сопротивление риску распада, как усилие по нейтрализации зла, как действенность защитных мер. Так, в приведенном выше случае с туриком, который привязывает свою душу к камням, имеющим форму крюка, сила, похищающая душу, побеждается силой этих крюкообразных камней, которые ее удерживают.
