Эрнесто Мартино – Магический мир. Введение в историю магического мышления (страница 12)

Мы не знаем, к какому специфическому личному опыту юности апеллирует Де Мартино. Мы этого не знаем, да, в конечном счете, это и не важно: значение имеет интеллектуальное мужество, с которым он признает свое отступничество от «духа» западной цивилизации (возвещенное в самых разнообразных формах), тем более важное, чем больше, выходя за границы индивидуального опыта, оно превращается в обращенный в будущее порыв, в стимул, обращенный как к другим, так и к самому себе, в путь к обновленному пониманию того, «что есть человечность и цивилизации». В этом контексте особенно ярко проявляется ученичество Де Мартино у Кроче: «История как мысль и как действие» (1938) становится символическим текстом, путеводной звездой гуманистического сознания и исторического разума, обосновывая, в то же время, публичный экзорцизм, о котором шла речь выше. В этом пункте мы располагаем всеми элементами, необходимыми для более детального анализа отношений между Кроче и Де Мартино, которые развивались на двух уровнях: один из которых этико-политический, а второй – в более точном смысле этого слова «научный». Нелегко отделить один от другого, однако невозможно отрицать их некоторой взаимной автономии. Если труды Кроче, излучавшие «порядок и ясность», вызывали неизменный интерес у его беспокойного ученика, то на уровне исторического исследования, расширенного до пределов этнологии, мы можем заметить разрывы, попытки нащупать точки соприкосновения, моменты недопонимания, вызванные революционной новизной «Магического мира», принять которую было нелегко.

Подводя итоги, мы можем сказать, что историческая этнология определяется в противопоставлении тому типу культуры (нелепой смеси архаики и неверия в исторический разум), из которого черпал силу и энергию нацизм, отрываясь от культурной и политической традиции Запада. В сфере своих собственных научных изысканий Де Мартино подвергает критике ведущих представителей этнологии и истории религии, принадлежавших к иррационалистическому и антиисторическому направлению (можно привести имена Л. Фробениуса и В.Й. Гауэра), повинных, в том или ином качестве, в союзничестве с гитлеровской идеологией. Это решительное дистанцирование персонифицируется в фигуре Гитлера как «свирепого европейского шамана»: распространение нацистской власти сделало эту гротескно трагическую метафору особенно опасной для будущего Европы. По прошествии времени Де Мартино сумел безошибочно различить политико-культурный замысел, образующий центральный нерв «Магического мира»:

Речь шла о том, чтобы проанализировать исторические условия, при которых в примитивных цивилизациях возникли формы опыта и культурных реакций, отличные от наших, и объяснить, как эти формы опыта и культурных реакций, которым удалось вновь заявить о себе в условиях современной цивилизации, утрачивали свой исконный характер и приводили к конфликтам и противоречиям, которые, в конечном счете, должны были привести современную цивилизацию к катастрофе […]. Первым плодом этих размышлений стал мой «Магический мир»[83].

Точка зрения Де Мартино станет яснее, если феномен разрыва с Западом – и, соответственно, поиска культурной альтернативы, – рассмотреть «глазами недруга». Подобная диалектическая возможность открывается нам благодаря недавней монографии историка Иоганна Шапуто, который взялся проанализировать основания «мышления и практик нацистов». Мы имеем здесь дело с радикальным обращением перспективы: разрыв, на который решается Де Мартино, принимает вид решительного отторжения Запада с целью положить конец процессу инкульутрации, извратившему естество немецкого народа. Об этом предмете Шапуто оставил глубокие размышления, из которых мы заимствовали следующий фрагмент:

Легализм, формализм и позитивизм шаг за шагом, медленно и постепенно проникали в плоть германско-нордических народов. История этого смешения, начавшегося с евангелизации Германии, продолжившегося с рецепцией иудаизированного римского права, далее заявила о себя в явлении Возрождения, эпохе Просвещения, а затем во Французской революции и ее последствиях […]. Действуя вопреки естественному ходу вещей, Французская революция, с ее химерическими принципами, посеяла семена хаоса. Если до 1789 г. кровь, почва и групповая принадлежность были неотделимы друг от друга, то Революция смешала карты так, как никогда прежде, перемешала идентичности и кровь различного достоинства[84].

Извращенная идея «смешения», проступающая в этом фрагменте, позволяющая точно определить смысл возвращения к Urzeit – примордиальному прошлому, предшествовавшему процессу инкультурации, навязанной извне. Это возвращение наделяется катартическим смыслом, в той мере, в какой оно предполагает искоренение принципов, чуждых германской традиции, и, следовательно, реактуализацию архаического наследия, опирающуюся на триаду кровь-почва-раса, в которой должно было быть укоренено существование немецкого народа, обретающее новое, национальное основание. Наиболее тревожный аспект этой конструкции заключается в примате биологического фактора – крови, который закономерно вытекает из приоритета, приписываемого природному: так дистанцирование от ценностей западной цивилизации заканчивается выходом за пределы культурного порядка.

Эммануэль Левинас, с удивительной дальновидностью, различил на пересечении двух только что описанных тенденции центральный пункт «философии гитлеризма». Как следует из очерка, написанного в 1934 году, т. е. на следующий год после прихода Гитлера к власти, под названием «Некоторые размышления о философии гитлеризма» [Quelques réflexions sur la philosophie de l’hitlérisme], – этот текст Джорджо Агамбен справедливо считает, возможно, единственной успешной попыткой философии XX в. разобраться с ключевым политическим событием века: нацизмом[85]. Нам представляется, что помещение работы Левинаса в контекст мысли Де Мартино напрашивается само собой: значение этой мысли благодаря такому сравнению можно оценить с большей критической глубиной. Левинас видит характерную черту гитлеризма в дистанцировании от философско-политической традиции Запада, вдохновляемой идеей свободы. На этой предпосылке строится концепция, действительно противостоящая европейскому понятию человека, ибо она полагает в основание человеческого бытия ситуацию, к которой человек фатальным образом прикован (rivé): ситуацию изначальной связанности с собственным телом, тождественности «я» и тела. Все это находится в очевидном противоречии с принципом автономии личности и с ощущением исконной чуждости нам тела, которое питало как христианство, так и современный либерализм[86].

Биологическое, со всей той фатальностью, которую оно подразумевает, становится не просто объектом духовной жизни: оно становится ее сердцем. Загадочный голос крови, зов наследия прошлого, таинственным носителем которой является тело, перестают быть проблемами, подлежащими решению суверенного и свободного «Я» […]. Сущность человека заключается уже не в свободе, а в своего рода скованности. Быть поистине самими собой не означает подняться над контингентными обстоятельствами, неизменно чуждыми свободе «Я»: напротив, это означает осознать изначальную скованность, неотъемлемо присущую нашему телу; это означает, прежде всего, принять эту скованность[87].

Бездна, отделяющая нацистскую идеологию от основополагающих ценностей западной цивилизации, воплощается как в отрицании эллинистически-христианской культуры, так и в инвертировании понятия человеческого присутствия, определяемого как возвышение над ситуацией, нацеленное на трансцендирование ее в ценность: таковы два краеугольных камня образа мысли, отличающего «Магический мир». Мы не можем знать, был ли Де Мартино знаком с текстом Левинаса. Значение имеет, в любом случае, совпадение их точек зрения, особенно показательное, если принять во внимание различие их методов исследования. Это совпадение, пожалуй, лучше всего позволяет оценить значимость проекта, нашедшего воплощение в «Магическом мире», где научное измерение переплетается с политическим столь тесно, что различить эти два плана становится невозможно. Задача, которую берет на себя Де Мартино, не ограничивается уровнем обычных ламентаций: он обличает культурные отклонения, принимающие форму нацизма, стремясь пробудить – как он неоднократно повторяет – обновленное историографическое сознание западной цивилизации, способное на критическую реаппроприацию принятых в ее лоне решений для того, чтобы открыться навстречу новым путям развития. Эта программа, в которую органично вписывается исследование магизма, опирается на этнологию, переопределенную в историзирующем ключе как наука о сравнении своего и чужого.

Подобными принципами вдохновляется выбор «места в строю», который Де Мартино совершает в «Натурализме и историзме в этнологии», чтобы противостать кризису Запада. Его участие в освободительной войне против нацизма и фашизма, ставшей предельным выражением этого кризиса, стало логическим следствием этого выбора: это еще одно «место в строю». Участие Де Мартино в движении Сопротивления и работа над «Магическим миром» происходили одновременно, хотя два эти процесса и оставались относительно автономными друг от друга. Невозможно, однако, отрицать, что они проистекали из общего источника, что они были плодом одного и того же морального и интеллектуального усилия, одного и того же гражданского долженствования[88].