Эрнесто Мартино – Магический мир. Введение в историю магического мышления (страница 11)

Возможность воспроизведения магической реальности также и для образованного человека западной культуры указывает на то, что определенное и гарантированное присутствие представляет собой благо, которое даруется историей, но может, при определенных условиях, быть отнято. Все что угодно в жизни духа может быть поставлено под сомнение, даже такие достижения, которые казались защищенными от любого риска, а значит, и самое из них фундаментальное – бытие-в-мире. В ситуации особенно тяжелых страданий и лишений, во время войны, голода и т. д., бытие может не выдержать чрезмерного напряжения и снова открыться навстречу экзистенциальной драме магического[76].

В процитированном фрагменте – одном из самых проницательных и глубоких во всей книге – деградация нашего вот-бытия с уровня, который ему «причитается по праву [de jure]» (эта часто встречающаяся формула принадлежит Де Мартино), представляет собой событие, заявляющее о себе в чрезвычайных ситуациях, особенно экстремальных, навязываемых внешними обстоятельствами. Следует добавить, что в этом тексте обнаруживается и другой тип мышления, который высвечивает эту деградацию, вызванную мотивами, идущими из лона самой западной цивилизации и ставящими под вопрос ответственность человека – как индивидуальную, так и, прежде всего, коллективную. Здесь Де Мартино апеллирует к принципу верности, который играет первостепенную роль в его мировоззрении [Weltanschauung] – роль этико-политического долженствования: верности актам культурного выбора, определившим исторический облик нашей цивилизации, которые, чтобы продолжить существовать и определять нашу практику, должны быть сознательно приняты, утверждены и укреплены в настоящем. Вот в последовательном представлении те пассажи из «Магического мира», которые привлекли наше внимание: несколько кратких строчек, которые показывают, как магическая культура обосновывает антимагический поворот, строчек, над которыми витает призрак неверности.

Магический мир, будучи миром, стоящим на пороге решения, заключает в себе такие формы реальности, которые в нашей цивилизации (в той мере, в какой она сохраняет верность своему исторически сложившемуся характеру) не обладают культурной ценностью и потенциально подлежат отрицанию[77].

Иллюстрируя культурную динамику, свойственную магическим институтам порчи и сглаза, Де Мартино предлагает нашему вниманию следующие размышления:

здесь также заявляют о себе реальные практики, которые для нас, в той мере, в какой мы сохраняем верность господствующему характеру нашей цивилизации, не существуют (да и как они могли бы существовать в цивилизации, в которой присутствие определено и гарантировано, вследствие чего бытие-в-мире больше не представляет собой проблемы, определяющей облик культуры)?[78]

В рассуждениях Де Мартино понятие «верности» нельзя свести к неколебимой приверженности приобретенным навыкам. Как отмечалось выше, верность подразумевает осознание культурных завоеваний прошлого, нацеленное продолжение их благодаря актуализации заключенных в них, но еще не нашедших выражения потенций. Здесь берет начало исторический процесс, теоретически бесконечный, потому что уже достигнутые результаты открывают путь к достижению все новых целей.

Тема верности переходит из «Магического мира» в опубликованную посмертно книгу, которая, во многих отношениях, была его идеальным завершением; «Конец мира» содержит в себе теоретическую систематизацию этого феномена и в полной мере проясняет его смысл. Отправным пунктом рефлексии выступает базовое понятие «трансцендирования ситуации в ценность», в котором заключена суть человеческого присутствия нуждающегося для поддержания своего существования в опоре на семейное, «домашнее», привычное. Чтобы дать этой опоре имя, Де Мартино предложил понятие «домашности мира», означающее формировавшийся тысячелетиями круг человеческой деятельности: только посредством этой анонимной домашности мира оказывается возможно поддерживать его существование в чередовании вечно обновляющихся «моих», конкретных и индивидуальных, решений[79]. Фактором, трансформирующим внешнее пространство в мир как «культурную родину действия», выступает совокупность знаков, маршрутов действия, прочерченных минувшими поколениями, которые требуют верности к себе, ибо они представляют почву и родину, в которых коренится личный долг каждого сегодня[80]. Другими словами, верность вариантам действия, избранным нашими предшественниками, открывает возможность для ценностных инициатив, взыскуемых настоящим временем: верность и инициатива находятся друг с другом в диалектической связи, распад которой знаменует разрушение мира и утрату присутствия в нем[81].

Перенос, о котором говорит Казес, свидетельствует о влиянии, которое историческое настоящее – трагедия войны, поставившей западную цивилизацию на грань гибели – оказывает на конфигурацию магической драмы. Этот род осмоса, взаимного проникновения, происходящего на самом высоком уровне, характерен для структуры «Магического мира», в лоне которого создается методологический инструментарий, необходимый для декодификации «культурно чуждого» посредством более глубокого осознания исторических предпосылок культурной идентичности Запада. Достаточно указать здесь на тему антимагического поворота, продукта эллинистически-христианской антропологии, предусматривающего преодоление экзистенциальной прекарности. За пределами этого уровня открывается, как бы неявно, новое познавательное измерение, значительно обогащающее архитектонику произведения: оно опирается на факторы, оказывающее регрессивное воздействие на западную цивилизацию, отчуждая ее от самой себя.

4.3. Место в строю

Уже упоминалось о привычке Де Мартино возвращаться, по прошествии времени, мыслью к собственным трудам, чтобы яснее осознать смысл культурного проекта, лежавший в их основании, и, приняв во внимание контекст, подвергнуть выдвигаемые тезисы критической проверке и, возможно, расширить сферу их применения. Что касается «Магического мира», то автор оставил нам полный важных деталей фрагмент интеллектуальной автобиографии, который дает нам представление о предыстории возникновения этой книги. Мы остановимся на двух моментах, которые показались нам особенно существенными: они содержатся в работе 1953 г. «Этнология и национальная культура последних десяти лет».

Подтолкнула меня к занятиям этнологическими исследованиями не […] «страстная любовь к отдаленному архаическому опыту», а, напротив, дело защиты современной цивилизации и требование более широкого понимания историзирующего гуманизма, которое могло бы стать немаловажным вкладом в обновление культуры. То были мрачные годы, когда Гитлер шаманствовал в Германии и Европе: вместе с тем, за эти годы наше поколение постепенно формировало свои представления о гуманности и человечности на основе «Истории как мысли и действия». Перед лицом возвращения примитивного, варварского, дикарского я избрал, в качестве формы культурной реакции, этнологическое исследование – историю «подлинного» примитивного мира, питая несколько наивную надежду на то, что если в историографии закрепится образ «подлинного» примитивного мира этнологических цивилизаций, мы освободимся также и от того сочетания древнего языка и современной лжи, которое все еще отчетливо заявляет о себе в культуре и политике того времени. Вместе с тем (но об этом не идет речи в этой моей первой книги), примитивное, варварское, дикарское не просто окружало меня, ведь бывало так, что также и внутри меня я различал, не без тревоги, архаические голоса, я чувствовал, как во мне пробуждаются наклонности и пристрастия к беспричинному, иррациональному, тревожному поведению: нечто хаотическое и смутное, требовавшее порядка и света. Так вызрело исследовательское направление, которое легло в основание фундаментального положения «Магического мира» – тезиса, согласно которому для нас останутся неясными генезис и ценность культурных институтов архаических цивилизаций, если они не будут рассмотрены в связи с драмой присутствия, которой грозит опасность не удержаться в человеческой истории […], и, чтобы защититься от этого риска, она предпринимает культурное спасение священного, обретая тем самым способность раскрыться, обрести историю, насколько возможно, «человеческую»[82].

Этому отрывку предшествует цитата из введения к «Натурализму и историзму», которая анализируется в первом параграфе этого произведения, подобного настоящему «программному манифесту». Историческая этнология характеризуется как «культурный катарсис» или, если воспользоваться излюбленной формулой Де Мартино, как «публичный экзорцизм», направленный против фасцинации, повсеместно распространившейся по Германии и по Европе в целом, – всеобщей завороженности архаическим и варварским, провоцировавшей отторжение от современной западной цивилизации. Этой завороженности отдали дань и сам Де Мартино, и все его поколение; публичный экзорцизм изгоняет все смутное, все нездоровое, что проникло в душу ученого и других людей, принадлежавших к его поколению: объективное и субъективное измерение, социологическое исследование и интерсубъективный анализ образуют единое целое, подводящее прочное основание истины под этот культурный проект, особое значение которого обусловлено тем, что он одновременно оказывается и «историей души».