Эрнест Хемингуэй – Вешние воды (страница 12)

Йоги Джонсон смотрел на пустую тарелку из-под бобов.

– С тех пор, – сказал он, – я перестал хотеть женщин. Как я мучился, не могу сказать. Но я мучился, парни, мучился. Я винил в этом войну. Винил Францию. Винил общее моральное разложение. Винил молодое поколение. Винил одних. Винил других. Теперь я исцелился. Вот вам пять долларов, парни. – Глаза его сияли. – Возьмите еще еды. Прокатитесь куда-нибудь. Сегодня счастливейший день моей жизни.

Он встал с табурета возле стойки, импульсивно пожал руку одному индейцу, подержал с минуту за плечо другого индейца, открыл дверь закусочной и вышел в ночь. Два индейца переглянулись.

– Белый вождь до кучи славный малый, – заметил большой индеец.

– Думаешь, он был на война? – спросил маленький индеец.

– Мне бы знать, – сказал большой индеец.

– Белый вождь сказал, он купи мне новый протез рука, – проворчал маленький индеец.

– Может, не только это, – сказал большой индеец.

– Мне бы знать, – сказал маленький индеец.

И они стали есть дальше.

За стойкой в другом конце закусочной рушился брак.

Скриппс О’Нил сидел бок о бок со своей женой. Теперь миссис Скриппс знала. Она его не удержит. Она пыталась и не сумела. Она проиграла. Она знала, ей не выиграть в этой игре. Теперь ей его не удержать. Мэнди снова говорила. Говорила. Говорила. Вечно говорила. Этот нескончаемый поток литературных сплетен, рушивший ее, Дианин, брак. Ей его не удержать. Он уходит. Уходит. Уходит от нее. Диана сидит с жалким видом. Скриппс слушает, как Мэнди говорит. Мэнди говорит. Говорит. Говорит. Коммивояжер, теперь уже старый друг, коммивояжер сидит и читает свою детройтскую «Ньюс». Ей его не удержать. Ей его не удержать. Ей его не удержать.

Маленький индеец встал с табурета за стойкой закусочной и подошел к окну. Оконное стекло покрывала толстым слоем изморозь. Маленький индеец подышал на замерзшее окно, протер пустым рукавом куртки лунку и выглянул в ночь. Внезапно он отпрянул от окна и выбежал в ночь. Высокий индеец посмотрел, как он удаляется, не спеша доел, взял зубочистку, сунул в зубы, а затем тоже последовал за своим другом в ночь.

Глава пятнадцатая

Теперь они были одни в закусочной. Скриппс и Мэнди, и Диана. Только коммивояжер оставался с ними. Он теперь был их старый друг. Но его нервы в тот вечер были на пределе. Он резко сложил газету и направился к двери.

– Увидимся позже, – сказал он.

И вышел в ночь. Казалось, ничего другого ему не оставалось. Вот он и вышел.

Теперь их в закусочной только трое. Скриппс и Мэнди, и Диана. Только эти трое. Мэнди говорила. Налегала на стойку и говорила. Скриппс не сводил с Мэнди глаз. Диана больше не притворялась, что слушает. Она знала, что все кончено. Теперь все было кончено. Но она предпримет еще одну попытку. Еще одну, последнюю отчаянную попытку. Может, ей еще удастся удержать его. Может, все это было просто сном. Она заговорила, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

– Скриппс, дорогой, – сказала она.

Ее голос чуть дрожал. Она постаралась успокоиться.

– Чего ты еще задумала? – спросил Скриппс резко.

Вот и оно. Опять эта жуткая отрывистая речь.

– Скриппс, дорогой, не хотел бы ты пойти домой? – голос Дианы дрогнул. – Вышел новый «Меркьюри». – Она поменяла подписку с лондонского на американский «Меркьюри», лишь бы угодить Скриппсу. – Только что. Мне бы хотелось, чтобы ты начал собираться домой, Скриппс. В этом «Меркьюри» великолепная вещь. Идем же домой, Скриппс, я никогда еще ничего у тебя не просила. Идем домой, Скриппс! О, неужели же ты не пойдешь домой?

Скриппс поднял взгляд. Сердце Дианы забилось быстрее. Может, он пойдет? Может, она удержит его? Удержит его. Удержит его.

– Идем же, Скриппс, дорогой, – сказала Диана мягко. – Там замечательная передовица Менкена о хиропрактиках.

Скриппс отвел взгляд.

– Неужели не пойдешь, Скриппс? – взмолилась Диана.

– Нет, – сказал Скриппс. – Осточертел мне Менкен.

Диана уронила голову.

– О, Скриппс, – сказала она. – О, Скриппс!

Это был конец. Она получила его ответ. Она его потеряла. Потеряла. Потеряла. Все кончено. Приехали. Финиш. Она тихо плакала. Мэнди снова заговорила.

Внезапно Диана расправила плечи. У нее была одна последняя просьба. Об одном она его попросит. Только об одном. Он может отказать ей. Может пренебречь. Но она его попросит.

– Скриппс, – сказала она.

– Да в чем дело? – Скриппс повернулся с недовольством.

Может, он все же жалел ее. Он задумался.

– Можно мне взять птичку, Скриппс? – голос Дианы сорвался.

– Конечно, – сказал Скриппс. – Почему нет?

Диана взяла птичью клетку. Птичка спала. Пристроившись на одной лапке, как в тот вечер, когда они познакомились. Что это ей напомнило? Ах да. Старую скопу. Старую, старую скопу из ее родного Озерного края. Она крепко прижала к себе клетку.

– Спасибо, Скриппс, – сказала она. – Спасибо тебе за эту птичку, – ее голос сорвался. – А теперь я должна идти.

Тихо, не говоря ни слова, она накинула шаль и, прижимая к груди клетку со спящей птичкой и номер «Меркьюри», бросила единственный взгляд, последний взгляд на того, кто был ее Скриппсом, затем открыла дверь закусочной и вышла в ночь. Скриппс даже не видел, как она ушла. Его занимало, что рассказывала Мэнди. Мэнди снова заговорила.

– Эта птичка, которую она унесла, – говорила Мэнди.

– Так, она унесла птичку? – спросил Скриппс. – Рассказывай дальше.

– Ты интересовался, какой породы эта птичка, – продолжала Мэнди.

– Совершенно верно, – согласился Скриппс.

– Что ж, это напомнило мне одну историю о Госсе [56] и маркизе Буке, – продолжала Мэнди.

– Расскажи, Мэнди. Расскажи, – подбадривал ее Скриппс.

– Кажется, один мой большой друг, Форд – ты уже слышал, я о нем говорила, – был в замке маркиза во время войны. Его полк был там расквартирован, и маркиз, один из богатейших, если не богатейший человек Англии, служил в полку Форда рядовым. Однажды вечером Форд сидел в библиотеке. Библиотека была местом совершенно необыкновенным. Стены там выложены золотыми кирпичами, вделанными в плитку или во что-то подобное. Забыла точно, как там было.

– Давай дальше, – подбодрил ее Скриппс. – Это неважно.

– Короче, посреди стены в библиотеке было чучело фламинго в стеклянном ящике.

– Они знают толк в убранстве интерьера, эти англичане, – сказал Скриппс.

– Твоя жена была англичанкой, не так ли? – спросила Мэнди.

– Из Озерного края, – ответил Скриппс. – Рассказывай дальше.

– Ну, в общем, – продолжала Мэнди, – Форд как-то раз сидел вечером в библиотеке после обеда, и тут вошел дворецкий и сказал: «Маркиз Буке передает наилучшие пожелания» и не мог бы он показать библиотеку группе друзей, с которыми обедал? Ему давали обедать на стороне и иногда позволяли спать в замке. Форд сказал: «Вполне», и вошел маркиз в своей форме рядового, а за ним сэр Эдмунд Госс и профессор как-там-его (вылетело из головы) из Оксфорда. Госс остановился перед чучелом фламинго в стеклянном ящике и сказал: «Что тут у нас, Буке»? – «Это фламинго, сэр Эдмунд», – ответил маркиз. «Я не так представлял себе фламинго», – заметил Госс. «Разумеется, Госс. Так представлял себе фламинго бог», – сказал профессор как-там-его. Жаль, не помню, как там его.

– Неважно, – сказал Скриппс, глаза его сияли, он подался вперед, что-то внутри него колотилось, что-то, над чем он был не властен. – Я люблю тебя, Мэнди, – сказал он. – Я люблю тебя. Ты моя женщина.

Что-то внутри него колотилось и колотилось. Безостановочно.

– Все правильно, – ответила Мэнди. – Я уже давно знаю, что ты мой мужчина. Хочешь услышать еще историю? К слову, о женщине.

– Давай, – сказал Скриппс. – Ты не должна прерываться, Мэнди. Ты теперь моя женщина.

– Конечно, – согласилась Мэнди. – Это история о том, как Кнут Гамсун был трамвайным кондуктором в Чикаго.

– Давай, – сказал Скриппс. – Ты теперь моя женщина, Мэнди.

Он повторил про себя эту фразу. Моя женщина. Моя женщина. Ты моя женщина. Она моя женщина. Это моя женщина. Моя женщина. Но чего-то ему не хватало. Где-то, как-то должно было быть что-то еще. Что-то еще. Моя женщина. Теперь эти слова звучали несколько легковесно. У него в уме, как он ни пытался отгородиться от этого, снова возникла жуткая картина – та скво, тихо входящая в дверь. Ну и скво. Она не носила одежду, потому что не хотела. Такая крепкая, что и зимняя ночь ей нипочем. Что же тогда будет весной? Мэнди говорила. Мэнди в закусочной все говорит. Мэнди рассказывает свои истории. В закусочной уже поздновато. Мэнди все говорит. Она теперь его женщина. Он ее мужчина. Но так ли это? В мозгу Скриппса засела эта скво. Скво, вошедшая так запросто в закусочную. Скво, выброшенная на снег. Мэнди знай себе говорит. Рассказывает литературные россказни. Подлинные случаи. Они казались достоверными. Но разве их достаточно? Скриппс задумался. Она была его женщиной. Но надолго ли? Скриппс задумался. Мэнди в закусочной все говорит. Скриппс слушает. Но мысли его стремятся куда-то вдаль. Вдаль. Вдаль. Куда же они стремятся? На улицу, в ночь. На улицу, в ночь.

Глава шестнадцатая

В Петоски ночь. Далеко за полночь. В закусочной горит свет. Городок спит под северной луной. На север бегут пути железной дороги Гранд-Рапидс энд Индиана, далеко на север. Холодные пути тянутся на север, в сторону Макино-сити и Сент-Игнаса. Холодно идти по ним ночной порой.