Эрнест Хемингуэй – Острова и море (страница 2)
Он был удачлив во всем, кроме семейной жизни, хотя за удачей никогда не гонялся. Работа и дети — вот то, чем он дорожил, и еще он продолжал любить ту первую женщину, в которую когда-то влюбился. С тех пор он был влюблен еще не раз, некоторые женщины даже гостили на острове. У него была потребность видеть женщин, и каждый раз какое-то время он наслаждался их обществом. Но как бы сильно они ни нравились ему, при их отъезде он всегда испытывал облегчение. За последние годы он приучил себя не ссориться с женщинами и не жениться на них. Научиться этому оказалось не легче, чем упорядочить жизнь и приучить себя к упорному и организованному труду. Но ему удалось и то и другое, и, как он надеялся, теперь навсегда. Рисовать он научился давно и верил, что наращивает мастерство с каждым годом. Но вот осесть на одном месте и приучить себя к порядку оказалось самым трудным — раньше ему недоставало дисциплины. Безответственным он никогда не был, но расхлябанности, эгоцентризма и жесткости в нем хватало. Теперь это открылось — и не только потому, что многие женщины говорили ему об этом раньше, нет, он сам к этому пришел. Хадсон принял решение, что отныне он будет эгоцентричен только в творчестве, будет жестко судить только свою работу, будет дисциплинировать себя и строго придерживаться этой дисциплины.
В пределах, допускаемых установленной дисциплиной и упорным трудом, Хадсон вовсе не собирался лишаться радостей жизни. Сегодня он был абсолютно счастлив — ведь утром приезжали сыновья.
— Вам ничего не нужно, мистер Том? — спросил слуга Джозеф. — Вы ведь сегодня уже закончили работу?
Джозеф был высоким парнем с длинным, очень черным лицом, большими руками и ногами. Он ходил в белой куртке, белых штанах, но босиком.
— Спасибо, Джозеф. Пожалуй, ничего не надо.
— Может, немного джина с тоником?
— Нет. Лучше спущусь вниз и пропущу стаканчик у мистера Бобби.
— Выпейте лучше дома. Дешевле выйдет. Когда я видел мистера Бобби, он был в плохом настроении. Говорит, его замучили коктейлями. Кто-то с яхты попросил «Белую Леди»[3], а он послал к столу бутылку американской минералки — той, где дама сидит у ручья, вроде как в платье из москитной сетки.
— Нет, я все-таки пойду.
— Давайте сначала смешаю одну порцию дома. С катера доставили почту. Почитаете письма, выпьете коктейль, а потом уж пойдете к мистеру Бобби.
— Ладно.
— Вот и хорошо, — сказал Бобби. — Потому что я его уже приготовил. Писем сегодня не так и много, мистер Том.
— А где они?
— Внизу, на кухне. Сейчас принесу. Два письма с женским почерком. Одно — из Нью-Йорка, другое — из Палм-Бич. Красивый почерк. Одно от джентльмена, который продает в Нью-Йорке ваши картины. Два — непонятно от кого.
— Хочешь ответить за меня?
— Да, сэр. Если желаете. Ведь я кое-чему выучился, хотя деньжат на учебу было маловато.
— Лучше принеси их сюда.
— Хорошо, мистер Том. Там и газета есть.
— Ее прочитаю за завтраком.
Томас Хадсон сидел, просматривал почту и потягивал прохладный коктейль. Одно письмо он прочел дважды, а потом положил их все в ящик стола.
— Джозеф! — позвал он. — К приезду мальчиков все готово?
— Да, сэр. Даже два лишних ящика кока-колы. Том-младший, верно, уж перерос меня?
— Еще нет.
— Как думаете, теперь он меня поборет?
— Не уверен.
— Частенько мы с ним мерились силой, — сказал Джозеф. — Странно даже называть его «мистер». Мистер Том, мистер Дэвид и мистер Эндрю. Все трое как на подбор отличные ребята. А мистер Эндрю самый смекалистый.
— Таким уж родился, — сказал Томас Хадсон.
— Да и когда подрос, хитрецом остался, — восхищенно произнес Джозеф.
— Ты им будь хорошим примером.
— Вы не можете требовать от меня этого, мистер Том. Еще три-четыре года назад, пожалуй, мог бы. Теперь, скорее, я буду равняться на Тома. Он учится в дорогущей школе, и манеры у него как у настоящего джентльмена. Мне так никогда не выглядеть. Но вот держаться как он — свободно, естественно и в то же время вежливо — постараюсь научиться. А умом попробую походить на Дэйва. Это трудней всего. И еще хотелось бы набраться смекалки у Энди.
— Только не вздумай потом хитрить здесь.
— Нет, мистер Том, вы меня не так поняли. Хитрить мне на работе ни к чему. Смекалка пригодится в личной жизни.
— А хорошо, что они приедут, правда?
— Мистер Том, такого важного события не было со времен большого пожара. Я могу его сравнить разве что со Вторым пришествием. Вы спрашиваете: хорошо ли? Просто чудесно, сэр.
— Надо придумать для них интересные развлечения — чтоб было веселей.
— Нет, мистер Том, — сказал Джозеф. — Скорее, надо раскинуть мозгами, как уберечь ребят от их собственных опасных затей. Эдди нам поможет. Он знает их лучше, чем я. А я им друг, и это вносит сложности.
— Как дела у Эдди?
— Он тут немного выпил по случаю дня рождения королевы, но сейчас в отличной форме.
— Пойду, пожалуй, к мистеру Бобби, надо поднять ему настроение.
— Он спрашивал о вас, мистер Том. Мистер Бобби — истинный джентльмен, а эти придурки с яхт иногда здорово портят ему настроение. Я оставил его в плохом состоянии.
— А ты что там делал?
— Пошел за кока-колой, а потом немного размялся за бильярдным столом.
— Стол все такой же?
— Еще хуже стал.
— Пойду, — сказал Томас Хадсон. — Только сперва приму душ и переоденусь.
— Все чистое лежит на кровати, — предупредил Джозеф. — Хотите еще джину с тоником?
— Нет, спасибо.
— Мистер Роджер приехал.
— Отлично. Обязательно его разыщу.
— Он остановится у нас?
— Возможно.
— На всякий случай приготовлю ему постель.
— Вот и хорошо.
Томас Хадсон принял душ, намылил голову и долго стоял под сильной, режущей струей воды. Он был крупным мужчиной и голый казался даже крупнее, чем в одежде. Кожа его потемнела на солнце, а волосы выгорели прядями. И ни грамма лишнего веса — весы показали 192 фунта.
Надо было сначала поплавать, а потом принять душ, подумал он. Но перед работой я уже сделал большой заплыв и сейчас немного устал. Еще наплаваюсь, когда приедут мальчики. И Роджер здесь. Вот и славно.
Хадсон надел свежие шорты, выгоревшую тенниску, мокасины и, покинув дом, спустился по склону к калитке в частоколе и вышел на залитый солнцем, выбеленный его лучами коралловый известняк Королевского шоссе.
С крыльца дощатой хижины в тени кокосовых пальм, таких хижин еще много стояло вдоль дороги, вышел старик негр с очень прямой спиной в черной шерстяной рубашке и выглаженных темных брюках, он прежде Хадсона свернул на шоссе. Когда он повернулся, Томас Хадсон увидел его красивое черное лицо.
Из-за хижины донесся детский голосок, распевавший шутливый стишок на старую английскую мелодию:
Дядя Эдвард обернулся, и в ярком свете дня его красивое лицо было печальным и рассерженным.
— Я тебя знаю! — крикнул он. — Не вижу, но знаю, кто ты такой. Вот пожалуюсь на тебя констеблю.
А мальчишка выводил чистым, веселым голоском: