Эрнест Беккер – Отрицание смерти (страница 37)

Из всего этого мы можем сделать один важный вывод: перенос - это форма фетишизма, форма узкого контроля, которая закрепляет наши собственные проблемы. Мы собираем всю нашу беспомощность, нашу вину, наши конфликты, и крепим их к объекту из окружающей среды. Этим объектом для проецирования наших забот на мир может быть что угодно, даже наши собственные руки и ноги. Наши заботы являются ключевыми; и если мы посмотрим на основные проблемы человеческой раболепности, эти проблемы всегда бросаются в глаза. Как прекрасно выразился Юнг: «... если мы не хотим быть одураченными собственными иллюзиями, нам следует, тщательно проанализировав каждую из одержимостей, извлечь из них часть собственной личности, словно квинтэссенцию, и постепенно признать, что на жизненном пути мы вновь и вновь встречаем самих себя в тысячах разных обличий» [37].

Перенос как страх жизни

Однако это обсуждение ещё более отдалило нас от простого клинического подхода к феномену переноса. Дело в том, что очарование - это отражение фатальности человеческого состояния; и, как мы узнали из Первой Части этой книги, животное не способно вынести человеческое состояние; оно подавляюще. Именно на этом аспекте проблемы переноса я сейчас хочу задержаться. Из всех мыслителей, которые смогли это понять, ни один не писал с большей широтой и глубиной о значении переноса, чем Ранк.

Мы увидели в нескольких различных контекстах, как система мышления Ранка основывается на факте человеческого страха, страха жизни и смерти. Здесь я хочу подчеркнуть, насколько глобален и тотален этот страх. Как сказал Уильям Джеймс с его неизменной прямотой, страх - это «страх перед Вселенной». Это страх детства, страх появления во Вселенной, осознания собственной независимой индивидуальности, собственной жизни и переживаний. Как сказал Ранк: «Взрослый может бояться смерти или секса, ребёнок же боится самой жизни» [38]. Эта идея получила широкое распространение как «страх перед свободой» в нескольких книгах благодаря Фромму. Шахтель хорошо выразился, сказав о страхе выхода из «укоренённости». Вот как мы понимаем «инцестуозность» симбиоза с матерью и семьёй: человек остаётся, так сказать, «запертым» в защитной утробе. Это то, что имел в виду Ранк, когда говорил о «травме рождения» как о парадигме для всех других травм появления. Это логично: если вселенная фундаментально и глобально является устрашающей для естественного восприятия молодого человеческого животного, как оно может осмелиться войти в эту вселенную преисполненным уверенности? Только освободив её от ужаса.

Так мы можем понять суть переноса - как укрощение ужаса. Объективно вселенная представляет собой подавляющую силу. Вне себя мы чувствуем хаос. Сами по себе, мы мало что можем сделать с этой невероятной силой, за исключением одного: мы можем наделить ею определённых людей. Ребёнок испытывает естественный страх и ужас и фокусирует их на отдельных существах, что позволяет ему находить силу и ужас в конкретной точке, а не рассеянным по всей хаотической вселенной. Mirabile! Объект переноса, наделённый трансцендентными силами вселенной, теперь обладает силой контролировать, упорядочивать и противостоять ей. [39] По словам Ранка, объект переноса представляет для человека «великие биологические силы природы, с которыми эго связывает себя эмоционально и которые затем образуют сущность человека и его судьбу» [40]. Поскольку в конечном итоге власть означает власть над жизнью и смертью, ребёнок теперь может безопасно проявить себя по отношению к объекту переноса. Объект становится его локусом безопасной деятельности. Все, что ему должно сделать, - это подчиняться ему такими способами, какими ему удаётся научиться; расположить к себе, если вдруг этот объект станет ужасным; спокойно использовать его для рутинной ежедневной активности. По этому разумению, Ангьял вполне может заявить, что перенос - это не «эмоциональная ошибка», а переживание восприятия другого человека как целого мира - так же, как для ребёнка мир замыкается в пределах его дома. [41]

Эта всеохватность объекта переноса также помогает объяснить его амбивалентность. В некоторых сложных аспектах ребёнок должен бороться против силы родителей в их удивительных чудесах. Они столь же превосходны, как и фон природы, из которого они возникают. Ребёнок учится натурализовать их с помощью приемов аккомодации и манипуляции. В то же время, однако, он должен сосредоточить в них всю проблему ужаса и силы, сделав их центром для того, чтобы сократить и приспособить мир вокруг них. Теперь мы видим, почему объект переноса создаёт так много проблем. За счёт него ребёнок частично контролирует свою большую судьбу, но он становится его новой судьбой. Ребёнок связывает себя с определенным человеком, чтобы автоматически контролировать ужас, чтобы опосредовать чудо и победить смерть силой этого человека. Но затем он испытывает «ужас переноса»; ужас потери объекта, возможности вызвать его недовольство, неспособности жить без него. Ужас собственной тленности и бессилия всё ещё преследует его, но теперь именно в форме объекта переноса. Как безжалостно иронична человеческая жизнь. Объект переноса всегда кажется больше, чем он есть на самом деле, потому что он представляет всю жизнь и, следовательно, всю судьбу человека. Объект переноса становится центром проблемы личной свободы, потому что человек вынужденно зависит от него, он суммирует в себе все другие естественные зависимости и эмоции. [42] Это качество верно как для позитивных, так и для негативных объектов переноса. В случае негативного переноса объект становится средоточием ужаса, но теперь воспринимается как зло и принуждение. Это также является источником многих горьких воспоминаний детства и наших обвинений в адрес родителей. Мы пытаемся переложить на них единоличную вину за наши собственные несчастья в фундаментально демоническом мире. Мы притворяемся, что в мире нет ужаса и зла, во всём виноваты только наши родители. В негативном переносе такого рода мы также видим попытку установить автоматический контроль над нашей судьбой.

Неудивительно, что Фрейд окрестил перенос «универсальным феноменом человеческого разума», который «доминирует над каждым аспектом взаимоотношений человека с его окружением». [43] Также не удивительны мысли Ференци о «невротической страсти к переносу», «голодных до стимула аффектах невротиков». [44] Нам нужно говорить не только о невротиках, но и о голоде и страсти каждого к локализованному стимулу, который заменяет собой весь мир. Мы могли бы предположить: перенос доказывает, что каждый является невротиком, так как это универсальное искажение реальности путём этой искусственной фиксации. Из этого, конечно, следует, что чем меньше у эго человека собственной силы и чем больше в нём страха, тем сильнее выражается перенос. Это объясняет особую интенсивность переноса у шизофреников: полная и отчаянная концентрация ужаса и чуда в одном человеке, и самоуничижительная капитуляция перед этим человеком и тотальное ошеломленное гипнотическое поклонение ему. Только бы услышать его голос или прикоснуться к части его одежды, получить привилегию поцеловать или вылизать его ноги - это было бы истинным раем. Это совершенно логичная судьба для совершенно беспомощного человека: чем больше вы боитесь смерти и чем более опустошены, тем более вы населяете свой мир всемогущими фигурами отца, магическими спасителями. [45] Шизофренический перенос помогает нам понять, как естественным образом мы остаёмся привязанными к объекту даже в «нормальном» переносе: все силы по исцелению недугов жизни и болезней мира присутствует в объекте переноса. Как мы можем не быть очарованными?

Помните, мы говорили, что перенос на самом деле не доказывает «эротизм», как ранее думал Фрейд, а показывает определенную «правдивость» в отношении ужаса человеческого состояния. Радикальный случай переноса у шизофреника также помогает нам понять это утверждение. В конце концов, одна из причин того, что его мир настолько ужасен, заключается в том, что он видит его во многих отношениях без незатуманенным подавлением. И поэтому он видит и объект человеческого переноса во всем его благоговении и великолепии - об этом мы говорили в одной из первых глав. Человеческое лицо это в действительности грандиозное первородное чудо; оно естественным образом парализует своим великолепием, если вы обратитесь к нему как к чему-то фантастическому. Но зачастую мы подавляем эту чудотворность, чтобы функционировать невозмутимо и иметь возможность использовать лицо и тело для своих собственных повседневных нужд. Можно вспомнить, как будучи детьми мы встречали таких людей, с кем не смели заговорить или даже на кого взглянуть - вряд ли мы могли бы перенести такое восприятие в нашу взрослую жизнь, не нанеся себе серьёзного вреда. Но теперь мы можем также указать, что этот страх смотреть в лицо объекту переноса не обязательно является тем, чем считал его Фрейд: страхом перед пугающим первобытным отцом. Это, скорее, страх перед реальностью, перед интенсивным сосредоточением природного чуда и силы; страх быть потрясенным истиной вселенной в том виде, в каком она существует, поскольку вся эта истина сосредоточена в одном человеческом лице. Но Фрейд прав в отношении тиранических отцов: чем страшнее объект, тем сильнее перенос; чем больше могущественный объект воплощает в себе природную силу мира, тем страшнее он может быть на самом деле без какого-либо воображения с нашей стороны.