Эрнест Беккер – Отрицание смерти (страница 19)
Тотальность человеческого состояния - вещь, которую человеку так трудно вернуть себе. Человек хочет, чтобы его мир был безопасен для наслаждения, хочет винить других за свою судьбу. Сравните с Траэрном осознание современным поэтом полной всесторонности человеческого состояния. Марсия Ли Андерсон повествует нам с проницательным блеском, как мы должны жить в нашем зале обреченности, что нам нужно сделать, чтобы защитить себя:
Мы множим болезни для своего наслаждения,
Сочиняем ужасную потребность, позорное сомнение,
Благоденствуем по привилегии, живем за счет ночи,
Создаем духовный бедлам - и нам из него не выйти.
Зачем нам это? Лишенные тонких сложностей,
Кто бы смог смотреть на солнце без страха?
Это наше убежище от раздумий,
Наше единственное пристанище от прямоты и ясности.
Кто бы решил выползти из-под неясности
Встать в полный рост на солнечном ветру?
Ни один перекошенный ужас настолько не уверен
Как самый зияющий ужас отчаяния
Знать, насколько проста наша глубочайшая нужда,
Как остра и насколько бесконечно прожорлива.19
Ирония человеческого состояния заключается в том, что самая глубокая его потребность, это быть свободным от беспокойства о смерти и уничтожении; но именно сама жизнь пробуждает его, и поэтому мы должны уйти от полноценной жизни. Марсия Ли Андерсон рисует круг не только на Траэрне, но и на Маслоу, на гуманистическом психоанализе и даже на самом фрейдисте Нормане О. Брауне. Что именно это означает быть полностью не подавленным на этой земле, жить в полной телесной и психической экспансивности? Это может означать только возрождение в новом облике безумия. Браун предупреждает нас о всей полноте радикальности его трактовки Фрейда, подчеркивая, что он непоколебимо следует за пониманием Ференци, что «Черты характера - это, так сказать, скрытые психозы»20. Это потрясающая научная истина, и мы также подписались на нее вместе с Брауном. Если людям было трудно прийти к согласию по вопросу такой правды в эпоху Фрейда, однажды мы будем в этом уверены.
Но сковывающая реальность, стоящая за этой истиной, еще более огорчает, и, похоже, не столь многое мы можем или когда-либо сможем с этим сделать: я имею в виду, что без личностных черт нас ждет полный и открытый психоз. В самом конце этой книги я хочу подытожить основные противоречия аргумента Брауна для новых людей без личностной защиты, его надежду на возрождение человечества во «второй невиновности». Пока что достаточно обратиться к полностью научной формулировке Марси Ли Андерсон: «Лишенные тонких сложностей (т. е. все защиты личности - подавление, отрицание, неправильное восприятие реальности), кто бы смог смотреть на солнце без страха?”
Глава пятая
Сегодня мы можем назвать Кьеркегора «психоаналитиком», не опасаясь, что над нами посмеются - или, по крайней мере, с уверенностью, что насмешники просто не сведущи. В прошедшие несколько десятилетий произошло новое открытие Кьеркегора. Открытие, которое имеет монументальное значение, поскольку оно связывает его со всей структурой гуманитарного знания нашего времени. Мы привыкли думать, что между наукой и верой существует чёткая грань и что психиатрия и религия, следовательно, далеки друг от друга. Но теперь мы обнаружили, что психиатрические и религиозные взгляды на реальность тесно связаны. Во-первых, они исторически развились одно из другого, как мы увидим в одном из следующих разделов. Что ещё более важно, они усиливают друг друга. Психиатрический опыт и религиозный опыт не могут быть разделены ни субъективно, в глазах человека, ни объективно, в теории развития личности.
Нигде это слияние религиозных и психиатрических категорий не проявляется более отчётливо, чем в работах Кьеркегора. Он дал нам один из лучших эмпирических анализов человеческого состояния, когда-либо созданных разумом. Но, по иронии судьбы, только в эпоху научного атеиста Фрейда мы смогли оценить научный вес работ теолога Кьеркегора. Только тогда у нас появились клинические доказательства, подтверждающие это. Известный психолог Моурер идеально резюмировал это два десятилетия назад: «Фрейду пришлось жить и писать прежде, чем ранние работы Кьеркегора смогли быть правильно поняты и оценены»2. Предпринималось несколько хороших попыток показать, как Кьеркегор предвидел современную клиническую психологию. Большинству европейских экзистенциалистов было что сказать по этому поводу, наряду с такими теологами, как Пол Тиллих.3 Значение этой работы состоит в том, что она очерчивает кольцо вокруг психиатрии и религии; она показывает, что лучший экзистенциальный анализ человеческого состояния ведёт непосредственно к проблемам Бога и веры, что как раз таки и утверждал Кьеркегор.
Я не стану пытаться повторить и истолковать потрясающе проницательный и зачастую трудно понимаемый анализ человеческого бытия, проведённый Кьеркегором. Вместо этого я хочу постараться резюмировать основную аргументацию, содержащуюся в его психологических работах, как можно яснее и точнее, чтобы читатель мог «в двух словах» представить то, к чему стремился Кьеркегор. Если я смогу добиться этого не слишком увлёкшись очарованием гениальности Кьеркегора, читатель должен быть поражён результатом. Структура понимания человека Кьеркегором почти в точности повторяет современную клиническую картину человека, которую мы обрисовали в первых четырех главах этой книги. Читатель сможет судить сам о том, насколько совпадают эти две картинки в основных моментах (хотя я и не представлю Кьеркегора в тонких деталях), почему сегодня мы в психологии сравниваем фигуру Кьеркегора с фигурой Фрейда и почему я и другие готовы называть Кьеркегора таким же великим исследователем состояния человека, как Фрейд. Дело в том, что, хотя он писал в 1840-х годах, он был действительно постфрейдистом, что отражает вечную сверхъестественность гения.
Краеугольным камнем взглядов Кьеркегора на человека является миф об Изгнании из Рая, отторжение Адама и Евы из Эдемского Сада. В этом мифе содержится, как мы видели, основное понимание психологии на все времена: что человек есть союз противоположностей, самосознания и физического тела. Человек возник из инстинктивных бездумных действий уровня низшего животного и пришёл к возможности размышлять о собственном существовании. Ему было дано осознание его индивидуальности и его полу-божественности в бытии, красота и уникальность личного лица и имени. В то же время ему было дано осознание всего ужаса мира и его собственной смертности и тленности. Этот парадокс - действительно постоянная вещь в человеке во все периоды истории и общества; таким образом, это истинная «сущность» человека, как сказал Фромм. Как мы увидели, ведущие современные психологи сами сделали этот парадокс центром своих размышлений. Но Кьеркегор к этому времени уже давно советовал им: «Дальше психология не способна ступить… и прежде всего она может в своих наблюдениях снова и снова указывать на человеческую жизнь».4
Падение в самосознание, выход из комфортного невежества в природе влекли за собой для человека значительную расплату: они вселяло в него страх или тревогу. Не найти такого ужаса в звере, говорит Кьеркегор, именно потому, что волей природы у животного нет духа.5 Ибо «дух» он считал «самостью» или символической внутренней идентичностью. У зверя такового попросту нет. Он невежественен, говорит Кьеркегор, следовательно, невинен; но человек - это «синтез душевного и телесного»6, и поэтому он испытывает крайнюю тревогу. Опять же, под «душевным» мы должны понимать «самосознание».
Если бы человек был зверем или ангелом, он бы не смог страшиться. [То есть, если бы он не обладал самосознанием или был полностью отличным от животного мира]. Но поскольку он является синтезом этих двух полюсов, он вынужден пребывать в страхе... человек по своей натуре сам создаёт страх.7
Тревога человека - назначение его явной амбивалентности и его полного бессилия в её преодолении, невозможности становления ангелом или животным. Он не может жить без всякой заботы о своей судьбе и не может взять контроль над этой судьбой и торжествовать над ней, находясь вне человеческого состояния:
Стать свободным от самого себя дух не может (т.е. самосознание не может просто взять и исчезнуть)... человек не может и погрузиться в растительное состояние (т.е. полностью превратиться в животное)... он не способен и ускользнуть от страха.8
Но настоящий центр страха находится не в самой двусмысленности амбивалентности - он есть результат