Эрин Дум – Аркадия (страница 3)

Я еще не успел понять, что произошло, как она пронзительно посмотрела на меня, не размыкая объятий, и улыбнулась. Ее глаза распахнулись от удивления, щеки вспыхнули. Темные глаза засверкали, как галактики. Волосы обрамляли смуглое ангельское лицо. Она прижалась подбородком к моей груди и рассмеялась. И на одно безумное мгновение мне показалось, будто я снова стал ребенком…

Я резко открыл глаза. Сон закончился, я снова оказался в полумраке своей комнаты, ошеломленный, сел в кровати. Одеяло соскользнуло, из груди вырвался глубокий вдох. Что, черт возьми, это было? Судорожно сжал волосы и стиснул зубы – не верится, что она снова мне приснилась. Снова!

Прошло всего три дня с Рождества, три чертовы ночи, а мысли об этой девчонке не выходили из головы, застряв в ней, как ядовитая заноза.

Ее детское лицо, алые губы. Ее взгляд, от которого мурашки по коже, и волосы – такие черные, как мои кошмары. Ее улыбка…

Что‐то кольнуло внизу живота. Не могу ее вспомнить… Я попытался снова увидеть ее улыбку, яркую, как во сне, – безуспешно, потому что эта девчонка только кричала на меня, оскорбляла, царапалась, но ни разу не улыбнулась. Ни разу!

Я даже не знаю, как она улыбается. Поднимаются ли уголки ее губ к глазам? Умеют ли губы этой странной девушки что‐то еще, кроме как кусаться и шипеть?

Я с раздражением провел рукой по паху. Утренняя эрекция пульсировала в пижамных штанах, и вряд ли дело только в физиологии. Я сильно сжал член в кулаке, пытаясь заглушить безумие, бушевавшее у меня в голове. Тело от пупка до паха напряглось. Я сжимал сильнее, до скрежета зубов, до боли, и что‐то темное внутри меня находило в этой му́ке мрачное, извращенное удовольствие.

С глухим рычанием я отбросил одеяло и встал. Кармен и Олли уже ушли, я был один. Принял ледяной душ, вытер волосы полотенцем и пошел в гостиную.

Она все еще там – рождественская елка при дневном свете сразу бросалась в глаза. Темная, без иллюминации, она не сияла, как и мечты, от которых пора избавиться.

Никогда не отмечаю праздники. Мне это чуждо. Но то, что елка все еще тут стояла, говорило о многом. В первую очередь о глубоких внутренних противоречиях, с которыми я пытался примириться.

Если бы я был ребенком, то смотрел бы на елку с широко распахнутыми глазами, а сердце бешено колотилось бы от восторга. Но я уже взрослый…

Сглотнув, я протянул руку и снял с верхушки елки маленькую «розу ветров». Ее центр, где сходились лучи, тускло блеснул. Я посмотрел на эту крошечную черную звезду и в отражении снова увидел эту девчонку: ее босые ноги, густые волосы, касающиеся изгибов бедер, сползшую с плеча лямку комбинезона. И взгляд – дикий и уязвимый, как будто она и жертва и палач одновременно.

Мне нужно избавиться от всего этого.

Я сжал «розу ветров» и распахнул окно. Ледяной воздух ударил в голую грудь, прошелся по влажным волосам. Не раздумывая, я вытянул руку, чтобы выкинуть эту бесполезную вещицу на улицу, в канаву или под колеса машины – куда угодно, лишь бы подальше от себя.

«Ты сказал, что у тебя дома нет места для подобных вещей. Я подумала, что это можно исправить».

Я стиснул «розу ветров» сильнее. Ее концы впивались в ладонь, костяшки побелели. Слова Миреи эхом отдавались в голове, а я смотрел на сжатый кулак. Наверное, у меня, как у человека, который научился вырывать из себя слабости с корнем, должен быть холодный и отрешенный взгляд. Я разжал пальцы и отпустил звезду.

Держись подальше от моих кошмаров, девочка. И от моих снов тоже.

Вечером клуб напоминал муравейник. Новый год на носу. Степень важности мероприятия можно было определить по Зоре: чем оно масштабнее, тем больше она металась по клубу как бешеная.

Я прислонился к стене в раздевалке. Все парни из охраны уже собрались. Как глава службы безопасности, я отвечал за координацию мероприятия и распределение ролей – все должно пройти безупречно, чтобы не пострадала репутация заведения. Каждый обязан знать план праздника, свою зону ответственности и порядок действий на случай непредвиденных ситуаций.

– Те, кто дежурит на входе, отвечают за фейсконтроль. Повнимательнее. – Все инструкции я уже дал и ограничился последними наставлениями. – Те, кто дежурят в зале, будут работать в парах. Никаких разговоров, только наблюдайте. Вмешивайтесь до того, как начнется заварушка. Если дело дойдет до драки внутри клуба – это провал. Те, кто в коридорах: следите, чтобы в служебные помещения никто не заходил. Ни под каким предлогом! Все ясно? Каждый на своем месте, действуем строго по плану. Кто справится, получит награду: сохранит работу.

Некоторые злобно посмотрели на меня, но промолчали. Milagro’s – один из элитных клубов города. У него астрономическая прибыль, а по престижу с ним могут сравниться лишь топовые заведения Лас-Вегаса. Если кому‐то что‐то не нравится, могут устроиться охранниками в супермаркет или проверять браслеты у школьников на захудалых дискотеках.

– А как же вечеринка? – спросил один из присутствующих. Его звали Лоуэн. Он вроде парень нормальный, но вопрос меня взбесил.

– Какая? – переспросил другой.

– Ежегодная вечеринка для персонала. Она будет сегодня после смены?

Сосед Лоуэна толкнул его локтем в бок:

– Кого‐то присмотрел?

Лоуэн многозначительно ухмыльнулся в ответ. Потирая ребра, куда пришелся удар, он перекинулся взглядом с остальными. Прямо как возбужденные подростки перед просмотром эротического фильма.

Им не терпелось провести ночь с танцовщицами – подойти ближе, завязать разговор. Трахнуть одну из них в туалете клуба – предел мечтаний сотрудников охраны после бесчисленных вечеров, когда они видели девушек на сцене. В ярком свете софитов те казались лакомством, выставленным на витрине. А еще на этой вечеринке Зора обычно несла чепуху про «большую семью» и прочую дребедень. В эту ночь все могли на время забыть о работе.

Парни заговорили все разом, перебивая друг друга. Я посмотрел на часы на стене. Время вышло – собрание окончено.

– Вечеринка для сотрудников. Придете, как закончите смену. Свободны.

Мой тон не допускал возражений. Я поднялся – все разом замолчали и посмотрели на меня. Я открыл дверь и вышел, не оборачиваясь.

Я знал, что они обо мне думают. С кем‐то из них я общался больше, с кем‐то меньше, но никому не позволял переступать границы. Их нельзя нарушать. Забавно, сам я делал это постоянно.

В этой комнате я чужой среди своих, но, поверьте, ненависть – чувство куда более сильное, чем восхищение или уважение.

Я держался подальше от зала весь вечер. Когда все же подошел к нему, увидел, что он почти пустой. Свет приглушен, звучит пленительная мелодия саксофона. Из клиентов остались только завсегдатаи, устроившиеся за столиками у стены.

Стоило мне остановиться в дверях, как показалось, будто чья‐то рука взяла меня за подбородок и повернула голову вбок – в глубину зала.

Она была там. Собранные в высокий хвост волосы, тот самый взгляд, от которого сердце замирает. Я смотрел, как она двигалась в мягком свете ламп.

Меня захлестнуло странное чувство, что‐то между раздражением и сладкой болью. Я почувствовал, что мне нужно заглушить его чем‐нибудь едким и обжигающим, искоренить, растворить в алкоголе.

Щелкнул языком, стараясь прогнать это ощущение, но все, о чем мог думать, – это крепкий шот, от которого в горле будет жечь так, что даже мыслей не останется. Работать еще час. Я пил редко, но мысль провести столько времени трезвым показалась мне невыносимой. Я засунул руки в карманы и нехотя направился к бару.

Увидев меня у стойки, бармен Джеймс сразу же подошел.

– Сделай‐ка «B-52»!

Он кивнул и принялся готовить заказ. Я молча оперся о стойку, постукивая по ней пальцами, и окинул взглядом фигуру рядом с Джеймсом.

Девчонка в обтягивающей черной футболке стояла ко мне спиной, вытирала бокалы и ни разу не обернулась.

Я наклонился вперед, оперся локтями о стойку, чтобы она точно меня заметила, – никакой реакции.

– Вот.

Джеймс поставил коктейль прямо передо мной. Странное чувство, мучившее меня, усилилось. Я отвел взгляд от Миреи и с яростью схватил хрустальную стопку с горящим пламенем. Откуда, черт возьми, взялось это внезапное раздражение?

Я нахмурился. Джеймс снова с ней заговорил, а она слушала, как будто меня тут вообще нет. Я стиснул зубы, а потом опрокинул шот.

– И вообще, когда приходишь ко мне домой, старайся не превращать его в поле боя…

Ликер встал поперек горла. Я чуть не поперхнулся. Пришлось напрячься, чтобы не закашляться. С трудом сглотнул, от немого хрипа свело грудь. Я посмотрел на Мирею и увидел, как она бросила сердитый взгляд на Джеймса.

Все как всегда: губы надуты, как у обиженного ребенка, а взгляд дикий, как у настоящего хищника.

– Я еще здесь вообще‐то, – прошипел я со злобой.

Джеймс замер, и только тогда эта девчонка посмотрела на меня. Ее темные глаза встретились с моими. Мое тело напряглось, как струна, во мне расползалось что‐то более ядовитое, чем ненависть, отчего сердце защемило, а грудь будто сжало железным обручем. Но она тут же отвела глаза, делая вид, что меня не существует.

Я не знаю, как называется чувство, которое я испытывал. Барная стойка между нами отчего‐то вызвала у меня странное напряжение – мои кожаные перчатки натянулись на сжатых руках. Что, черт возьми, со мной творится?