Эрик Сунд – Стеклянные тела (страница 57)

Из-за прерывистого дыхания воздух под курткой быстро нагрелся, и тепло высвободило запахи Эйстейна, впитавшиеся в темно-красную подкладку.

Под запахами взрослого мужчины – дыма, грязи и страха – она угадывала заразительный смех маленького Эйстейна.

Все сны, которые снились ей по ночам в доме у Эдит и Пола были переработанными настоящими воспоминаниями. Может быть, именно из-за потери семьи она не ощущает себя цельной, потому и погрузилась в эту вязкую, как ил, депрессию.

Эйстейн был той деталью, которой не хватало в целой картине. И, разумеется, поэтому она и любила музыку Голода. Ведь он обращался прямо к ней, ведь она говорила его словами.

Он всегда ненавидел ее.

А она боится его.

Они оба стали взрослыми.

Черная меланхолия

Промышленный район Вестерберга

Я ничего не говорю, но Йенс все же понял. Мой любимый Йенс, который скоро умрет.

Я снова сажусь за стол и навожу на Йенса револьвер.

Музыка будет звучать еще три минуты. Хватит для того, что я хочу сказать.

Я вижу в его глазах больше тревоги. У него прояснилось в голове, и мне нравится, как он сопротивляется наркотику.

– Убивать нелегко даже негодяев, – говорю я. – Еще труднее убить друга или кого-то, кого любишь. – Я взвожу курок. Уже совсем скоро. Голод замолчал. Остаток записи инструментальный, полторы минуты до конца.

До прекращения всего, навсегда.

Они входят в комнату – все, кроме папы.

Когда они зажгли свечи и погасили верхний свет, я набрался храбрости, посмотрел в щель между полом и скатертью увидел, что они разделись.

Майор Юнг встает у купели, чертит три крестных знамения на поверхности воды, а потом на дне чаши, после чего дует на воду.

– Чтобы влить Дух Святой.

Голые ноги мамы проходят рядом; она взбирается на стол, который благодаря скатерти превратился в священное пространство. Я прижимаю Эйстейна к себе, и дышать тепло и черно, когда я вижу ноги Ингу у короткого конца стола.

– Покинь это тело, злой дух, – говорит он и делает движение, от которого стол сотрясается. Мама словно вздыхает, а потом бледные волосатые икры Фабиана делают то же движение, пока он читает молитву.

Йенс сглатывает. Кадык дергается, и я понимаю: он собирает слюну, чтобы что-то сказать. От опьянения может стать сухо во рту.

Я протягиваю ему стакан воды, и он пьет.

– Именно в Берлине нам пришла в голову мысль написать картину кровью. Сначала мы брали свою собственную, но когда ее не хватило, мы начали экспериментировать с животными.

Я вижу, что он хочет убить меня голыми руками.

Что он ненавидит меня.

Уже скоро.

Осталась еще минута.

Ванья

Сёдертельевэген

Машину еще раз тряхнуло, и Ванья предположила, что они направляются на Сёдертельевэген.

Где-то рядом завыли полицейские сирены, Эйстейн сбросил скорость, и Ванья подумала – не открыть ли заднюю дверцу, не выброситься ли на дорогу?

Но она не успела. Машины проехали мимо, и Эйстейн прибавил газу.

Машина внезапно свернула направо, потом налево и снова направо; Ванья перестала понимать, где они, и закрыла глаза.

Наконец машина остановилась, Эйстейн заглушил мотор, и стало тихо.

Потом он открыл заднюю дверцу и потянул кожаную куртку к себе. Страшно гримасничая, он схватился за живот, и пару секунд казалось, что его сейчас вырвет. Он оперся о дверцу машины и несколько секунд глубоко дышал, после чего надел куртку. Бледный, он посмотрел на Ванью.

Она так и лежала на заднем сиденье, не осмеливаясь шевельнуться. Снаружи было темно, в салон задувал холодный ветер. Ванья слышала, как где-то идут машины – в отдалении и как будто выше; у нее было ощущение, что они с Эйстейном спустились в яму и где-то поблизости вода.

Эйстейн протянул ей плеер и наушники.

Прозвучал резкий предупреждающий сигнал.

Машины наверху замедлили ход, остановились, двигатели замолчали.

И тут Ванья поняла, что сейчас произойдет. И где она находится. Именно здесь Эйстейн записал этот звук на ее кассету.

Брат и сестра в последний раз смотрели друг на друга.

– Откуда ты знаешь, когда…

– Я уточнял расписание, – сказал он. – Корабль скоро пойдет.

Черная меланхолия

Промышленный район Вестерберга

Ритуал длится несколько часов, и Эйстейн засыпает, положив голову мне на колени. Я слышу, как папа молится в соседней комнате. Он громко читает Евангелие от Марка, снова и снова пятый стих пятой главы.

«Всегда, ночью и днем, в горах и гробах кричал он и бился о камни…»

Когда мы остаемся одни в темноте, я бужу Эйстейна, и мы выползаем из-под стола.

Полная луна заливает светом молитвенный зал, и я вижу, что скатерть в крови. Когда я провожу по ней рукой, то нахожу волосы и сломанный ноготь.

Я прошу Йенса подняться. Он слушается, хотя у него получается неуклюже.

Вскоре он уже стоит возле стола. Ухватился за ручку кресла, костяшки побелели – пытается удержать равновесие.

Его хватка ослабевает, и я поднимаю револьвер.

– Палач всегда просит у осужденного прощения перед казнью. Будь милосерден ко мне, Йенс.

Когда гремит выстрел, я вижу в его глазах что-то новое.

Кажется, это облегчение.

Иво

Промышленный район Вестерберга

Олунд припарковался возле скалодрома, и они быстро вылезли из машины.

Три полицейские машины подкрепления стояли рядом, все еще с включенными сиренами.

– Ты останешься в машине, – сказала Жанетт, поворачиваясь к Иво и требовательно глядя на него.

Иво послушался; он увидел, как Жанетт с Олундом исчезают в метели по направлению к зданию из красного кирпича.

Еще одна машина с заносом влетела на парковку. Это был Шварц, и Иво понял, что он услышал, как Жанетт вызывала подкрепление.

Шварц побежал за остальными, и у Иво появилось дурное предчувствие. Его опасения подтвердились, когда он услышал выстрел. Приглушенный каменными стенами и метелью.

Три тени двигались за завесой снегопада вдоль стены. Первая – Иво показалось, что это Шварц, – вдруг бросилась бежать.

– Нет! – это Жанетт.

Ничего нет хуже, чем бессилие зрителя. Какое-то время патологоанатом поразмышлял, не послать ли к чёрту все инструкции, а потом вылез и побежал за товарищами.

И тут послышался еще один выстрел.

Хуртиг

Промышленный район Вестерберга