Эрик Сунд – Стеклянные тела (страница 26)
– Ни шиша не смыслишь? – Исаака это как будто позабавило. – Ты что, настолько не интересуешься религией?
Хуртиг не знал, как выкрутиться.
– Все потому, – заговорил он, – что слышишь совершенно разные вещи в зависимости от того, с кем говоришь. Как будто все считают себя истиной в последней инстанции.
– Кому, как не атеисту, быть уверенным в своей правоте, когда дело касается истины? – Исаак закатил глаза.
У Хуртига не было хорошего ответа. Про свой атеизм он сказал в основном по старой привычке. С младых ногтей ему приходилось слышать обо всем том дерьме в норрлендских поселках, причиной которого стала религия. Он был воспитан атеистом.
Айман смотрела на него, и он спросил себя – о чем она думает. Глаза были загадочными, и не только из-за повреждения.
Пока Исаак был занят беседой с Эдит и Полом, Айман с Хуртигом тоже разговорились. Айман весьма интересовалась кассетами и задала столько вопросов, что Хуртигу пришлось прикусить язык, чтобы не сказать лишнего.
Этот разговор навел его на мысль о почтовом отделении и слежке, которую необходимо было организовать. Он извинился, отошел в сторону и достал мобильный телефон.
К величайшему удивлению Хуртига Олунд сказал, что слежка уже ведется.
– Несколько абонентских ящиков принадлежат байкерским бандам, и уголовная полиция задокументировала весь обмен письмами за последние два месяца. Так что сейчас передо мной хренова туча фотографий тех, кто сюда наведывался.
– Отлично. Попроси Шварца проверить имена тех, кто арендовал ящики. Конечно, большинство имен наверняка фальшивые, но кто знает. А может, парень, который сдал мне адрес, и наврал.
Закончив разговор, Хуртиг отключил звук и убрал телефон.
Только теперь он заметил, что к разговору, который завел Исаак, присоединился еще один человек.
Это был Хольгер Сандстрём, который, несмотря на принадлежность миру капитала, входил в круг знакомых Исааку убежденных марксистов. Исаак как-то сказал Хуртигу, что профессия Хольгера не вполне ясна. Он якобы отвечает за исследования трендов в финансовом мире, что-то вроде аналитики биржевых аналитиков.
Хуртиг подумал, что в Хольгере Сандстрёме есть что-то неприятное.
Исаак
Церковь Гревье
Удары церковного колокола были глухими, словно сырой воздух глушил звук, утяжеляя его. В церкви сидели около тридцати скорбящих. Горстка старых друзей, несколько соседей, но места родственников были прискорбно пустыми.
Большая картина представляла Иисуса и двенадцать апостолов, стоящих на возвышении. Художник, видимо, вдохновился Нагорной проповедью, но Исааку казалось очевидным, что место это не в Галилее, а, скорее, где-нибудь у заливов северо-западного Сконе. Прообразом мог послужить пейзаж всего в нескольких километрах отсюда.
Следовательно, здесь и сейчас Иисус пребывает с нами, подумал он.
Церемония началась. Монотонный голос священника пропадал в щедрой на эхо акустике.
– Благодарим Тебя, Господи, за жизнь, которую Ты даешь нам, и сегодня мы благодарим Тебя за Йона Ингмара Густафсона. За все, что он давал и принимал. Сейчас мы ищем утешения в нашей скорби…
Похороны – это перфоманс, подумал Исаак.
Произведение искусства, которое разворачивается в прямой трансляции, перед публикой, и в котором публика принимает участие.
В его исскустве тоже должны быть эти качества. Оно должно приглашать зрителя к сотворчеству. Все принимают участие. Все – равны. Все – художники.
Когда они вышли на гравийную дорожку перед церковью, стоял густой туман. Красивое кладбище с опрятными газонами, с тесными рядами серых и черных надгробий.
Исаак взял Айман под руку.
– Можешь поехать со мной и Йенсом. – Он махнул рукой в сторону машины.
– Так ты, значит, все еще ездишь на «Волге»? Крепко держишься за имидж истинного коммуниста?
Машины этой марки в советские времена были исключением, высоко ценимым партийными лидерами, и Исааку вспомнилось, что Айман обожала дразнить его за это. Ему не хватало ее. И Берлина. Не так, как сейчас, но как когда они были вместе. Такие невинные тогда.
Он вырулил на проселок. Серые поля по сторонам дороги казались бесконечными, словно эта земля была частью влажного воздуха и переходила в него.
Вскоре слева вынырнула вывеска с названием гостиницы; они проехали мимо рощицы лиственных деревьев, все еще светившихся желтым и красным.
Исаак уже скучал по осени, хотя здесь, на юге, она еще не кончилась. Еще два лишних дня понаслаждаться осенью, а потом назад, в Стокгольм, где времена года размыты – ни осень, ни зима.
Только серое межсезонье, холодное и мертвое.
Сворачивая на гравийную дорожку, ведущую к подворью, он думал о смерти и об искусстве как о процессе упадка.
Является ли человек ходячим произведением искусства, которое остается после его смерти?
Что происходит с памятью о человеке после его смерти? Становится ли она прекраснее? Вероятно. Во всяком случае, по прошествии нескольких лет. Помнить хочется прекрасное. Значимое.
Прямо – жилой дом, налево – конюшня; рядом располагалась и гостиница. Обе были фахтверковыми строениями с выбеленными фасадами; у стены конюшни стоял большой серебристый «БМВ» Хольгера.
Айман молча сидела на заднем сиденье, и он, паркуя машину, мельком взглянул в зеркало заднего вида на ее лицо. Айман торопливо провела рукой по щеке, и он понял, что она плачет.
– Каким вообще был Ингу? – спросил Йенс.
Исаак немного подумал, прежде чем ответить.
– Он был земной, несмотря на духовность и религиозное прошлое. Не то чтобы великий философ, но интересный художник – его картины невозможно объяснить. Они просто-напросто были прекрасны. Но в последний год он не мог рисовать.
– Как, по-твоему, он поэтому покончил с собой? – спросила Айман.
Исаак открыл дверцу.
– Этого мы никогда не узнаем. – Он протянул ей бумажную салфетку. – Но, вероятно, когда он понял, что его мозг не будет больше функционировать, как прежде, то застрелился.
До чего печальна иногда правда, подумал он.
Ванья
Полуостров Бьере
Ванья сидела у окна гостиничного номера и видела, как они выходили из старой советской машины.
Первой вышла Айман, и Ванья заметила, что она плачет. Натянуто улыбавшийся Исаак протянул ей салфетку. Ванья подумала, что он какой-то неестественный. Так много поверхностного, тщеславия.
– Такси за тобой? – крикнула Эдит из ванной.
– Нет.
Наконец вылез легавый, и Ванья подумала – не замутили ли они с Айман. Взгляды, которыми они обменивались, невозможно было истолковать неверно.
А вдруг он ее узнает? Он точно видел ее в тоннеле «Третьего пути», Ванья-то сразу его узнала, вспомнила, что он болтал с какой-то девицей.
Да ничего он не разглядел через косметику. Не разглядел маленькую жалкую девчушку.
Пол положил руку ей на плечо.
– Уверена, что не хочешь остаться?
– Да, – ответила Ванья, скривившись. Она старалась произносить поменьше слов, потому что раны на груди натягивались, когда она говорила. Хоть бы Пол не разглядел, что ей больно. А разглядит – она свалит все на болезненную менструацию. С ним это работает, а вот с Эдит – нет, Эдит тщательно следит за ее циклом.
– Будь поспокойнее сегодня вечером, – сказала Эдит из ванной.
– Обещаю, что буду послушной девочкой. – Ванья надела сумку через плечо. – Я выйду. Подожду такси. У кого-нибудь из вас есть покурить?
– Ты уже получила деньги на такси. – Ванья услышала, насколько Пол раздражен. Они весь день дулись, и тому были причины. Когда Ванья явилась домой после концерта в «Третьем пути», скрыть опьянение не удалось. – К тому же мне не нравится, что ты куришь, но если уж тебе так надо, покупай на свои.
– Ты куришь. Эдит курит. Вот и я курю.
На лестнице она встретила Хольгера и остановилась на ступеньку выше его. Хольгер спросил, куда она направляется, и, выслушав ответ, сказал – береги себя. Потом вынул бумажник и дал ей пятисотку.
– Вот тебе на такси.
Хольгер напоминал Ванье о ее последнем счастливом лете. Ей было двенадцать, и Хольгер возил ее в лагерь на Детский остров. Две недели, пока Эдит с Полом были в Берлине.
В то же время он напоминал Ванье о том, что ей никогда больше не будет двенадцать и, может быть, она никогда больше не будет счастлива так, как тогда.
Ванья взяла деньги, сказала «спасибо» и протиснулась мимо него. Ощутила запах его воды после бритья – и чего-то еще. Вроде мыла и кожи. Именно так пахло в его квартире в Эстермальме.