Эрик Сунд – Стеклянные тела (страница 25)
Они были словно секта из четырех человек, но на него смотрели как на отщепенца. Отец был Богом, мать – Святой Девой.
Окна в той вилле были всегда занавешены темными гардинами, и впоследствии Симон понял, что христианство его родителей было устроено по образцу плимутских братьев. Консервативный взгляд на семью, сектантская замкнутость и отказ от мира. Безоговорочная власть мужчины и столь же безоговорочное подчинение женщины и детей. Они были как рабочие в «Метрополисе» Фрица Ланга, как живые мертвецы.
Единственным местом, куда они выезжали, был их домик в Витваттнете. Уединенный и не настолько темный. Бог жил близко – в природе, в деревьях, в каждом камне, в светлых летних ночах. Там, на севере, дышалось свободнее.
Эйстейн храпел, и с переднего сиденья пованивало. Его тело было настоящей фабрикой зловония. Время от времени он рыгал между всхрапываниями.
Совершенно непонятно, как родители Симона позволили ему водиться с Эйстейном. Единственным объяснением служило то, что семья Эйстейна являлась частью христианского сообщества. Мать его была родом со Стурфосны, изолированного острова у входа в Тронхеймс-фьорд. Казалось, люди там, на этих островах, как кое-где в Бохуслене и по всему Норрландскому побережью, толкуют христианство весьма вольно.
Именно Эйстейн познакомил его с гашишем, потом – с амфетаминами, таблетками и прочим. Барбитураты, средства для похудания, даже средства от глистов. Наконец явился героин – и Симон понял, что обрел пристанище. Все остальное бессмысленно. Симону было шестнадцать; он порвал с родителями, и его вышвырнули, как отброс, которым он оставался и теперь.
Симон вспомнил дождливое весеннее утро, когда он наконец решил покончить с прежней жизнью. Он учился в выпускном классе, стоял на остановке и ждал автобуса, одетый в тесный костюмчик. Юный христианин, похожий на маленького взрослого. По вторникам он играл на органе в обществе старого кантора, от которого пахло немытой промежностью.
Его товарищи, как всегда, загоготали, когда у него вдруг расстегнулся портфель и содержимое посыпалось на асфальт. Все ржали, когда он в панике сгребал свои вещи. В числе прочего – порножурнал, полученный от Эйстейна. Один из самых жестких.
Он испытал острое чувство стыда и именно в тот момент понял, что не может больше притворяться кем-то, кем он не был.
Он должен выбраться на поверхность.
Надо нассать им на алтарь.
Фаза вторая: Реакция
Идите к чёрту
Блакеберг
В семнадцать лет Давид уже по горло был сыт жизнью. Ничто из того, что он видел, чувствовал или пережил, не пробудило в нем любопытства к собственному будущему.
С него хватит, он больше не хочет, он свел дебет и кредит и пришел к выводу, что жизнь – убыточное предприятие, а он – банкрот. Пора заняться конкурсным имуществом.
Давид Литманен – серая мышь, с которой никто не хочет бежать вместе.
Юноша, которому никогда не требовалась помощь с домашними заданиями и который, несмотря на отличные оценки, мечтал работать в детском саду. Пока другие намеревались стать успешными блогерами, сделать карьеру где-нибудь в «Мы ищем таланты», стать футболистами-профи или просто звездами мирового масштаба, он хотел работать с детьми. Но такие мечты не считаются.
Может, именно поэтому он и начал прогуливать.
Было еще только обеденное время, но площадь в центре Блакеберга уже тонула в сумерках, и на юношу будто накинули серое одеяло. Магазин мужской одежды «Ралерс» стоял темный, и Давид подумал – а вдруг они совсем закрылись? Было бы жалко. Этот магазин находился здесь, сколько Давид себя помнил.
Он уже решил, что всему нужно положить конец, но еще не решил как.
Никакого у меня воображения, подумал он. Я одышливый. Некреативный. Квадратный.
Хотя нет, все не так.
Я трус.
Трус. Жалкий перепуганный трус.
Он носил кассету с собой с того дня, как получил ее. Запись была короткой – он хотел, чтобы цифры, обозначавшие минуты и секунды, соответствовали дате его рождения.
Кожа, созданная для ран.
Одна минута две секунды. Второе января. Раньше он хотел повременить с этим, но сейчас все сделалось невыносимым.
Он надел наушники, включил плеер и пошел по Хольбергсвэген.
Когда он поворачивал к Исландсторгет, запись кончилась, и он отмотал пленку назад. В животе заурчало, и он завернул на бензозаправку возле метро. Прошел мимо колонок и машин.
Он купит колбасы. Чоризо с горчицей, и на этот раз возьмет еще кетчуп и жареный лук. И «Доктор Пеппер». Все равно калории умрут вместе с ним.
Его предыдущие попытки напиться или принимать антидепрессанты, чтобы набраться смелости и лишить себя жизни, не увенчались успехом. Мужество – это не так просто. Оно требует намеченной цели. Понимания.
Оно пришло к нему в виде другого мальчика в наушниках.
Тот стоял перед кассой. Такие же длинные, крашенные в платиновый цвет волосы, такой же сутулый, полноватый, одет в черное. Еще один лишенный мечты прогульщик.
Когда Давид услышал, что мальчик заказывает то же, что собирается заказать он сам, до мелочей, да еще и расплачивается такой же кредиткой, как у него самого, он подумал: все в этом мире – одно бесконечное повторение.
Пришло освобождающее понимание того, что его существование примитивно, предопределено, как прогноз погоды. Все люди суть копии других людей, и все, что они делают, уже было или еще будет сделано.
Внезапно он почувствовал себя сильным.
Давид Литманен предназначен для чего-то лучшего, чем этот мир.
Теперь он знал, что делать. Тот другой мальчик пойдет домой к родителям и сядет смотреть телевизор, а в это время сам Давид сломает прогноз об колено.
Он медленно поел, подобрал крошки, опустошил бутылку газировки.
Когда продавец повернулся к нему спиной и стал чистить кофемашину, Давид воспользовался шансом и нажал кнопку плеера. С тихим потрескиванием пошла запись.
Как огонь, подумал он и направился к колонкам.
Сунул карточку в автомат, выбрал 95-октановый, потому что 98-октановый дороже.
Деньги кончатся, а на счету каждая капля.
Наконец он достал зажигалку и приставил наконечник шланга к голове.
Когда бензин хлынул на волосы и лицо, Давид почувствовал его вкус, а запах желтой жидкости напомнил ему о летних поездках с папой и мамой.
Кожа, созданная для ран.
Айман
Церковь Гревье
Вздрагивая от холода, они одетой в черное группой теснились возле узкой гравийной дорожки перед церковью. Белый хиджаб вызвал подозрительные взгляды, и Айман чувствовала себя странной птицей в этой мрачной стае.
Она взглянула в сторону железной калитки в невысокой ограде. Два человека вышли из тумана и пошли по кладбищу. Исаак и позади него – Йенс Хуртиг.
Увидев Айман, Исаак расплылся в улыбке и надолго заключил ее в объятия.
– Как же редко мы стали видеться, – сказал он, и Айман согласилась.
Полицейский потер подбородок, кивнул ей в знак приветствия, и сердце Айман забилось сильнее. Как тогда, когда она встретила его в управлении. Посасывание в животе – незнакомое, неопределимое. «Влечение? – подумала Айман. – Нет, это невозможно».
Они поздоровались за руку, и у Айман появилось странное чувство состоявшегося совпадения. Словно ее присутствие на этих похоронах имеет некую высшую цель. Но мимолетное чувство испарилось, когда Исаак повернулся к ней; он забавлялся.
– Не знаю, думают ли обычные люди, что твой хиджаб уместен в церкви, но, по-моему, ты легко можешь сойти за монахиню. – Он понизил голос и продолжал более серьезным тоном: – Жаль, что мы, так называемые христиане, совсем мало знаем о других религиях. Например, что Иисус – пророк и для мусульман.
Исаак повернулся к Хуртигу и положил руку ему на плечо, которое было сантиметров на десять выше его собственного.
– Немногие христиане знают это. А ты знал?
– Я атеист, – сказал Хуртиг. – Ни шиша в этом не смыслю.
Тут появилась Ванья в сопровождении Эдит и Пола.
Эдит молча кивнула, Пол торопливо улыбнулся Айман; Исаак подошел к Ванье, погладил ее по щеке и что-то сказал.
Айман заметила, что у Ваньи вялый вид.
– Здравствуй, моя милая. Как хорошо, что ты с нами.
Может, девочка и была под впечатлением от серьезности момента, но по болезненной кривой улыбке Ваньи в ответ на ее объятие Айман поняла, что у той что-то болит.
Хуртиг
Церковь Гревье