Эрик Сунд – Стеклянные тела (страница 19)

Он прочитал о самоубийстве певца Курта Кобейна, которое, как считали, толкнуло других на тот же путь, – когда в кармане зажужжал мобильный телефон.

Звонил Исаак; Хуртиг ответил.

– Я сейчас в поезде, буду в Стокгольме поздно вечером, – раздалось из трубки.

– Сегодня вечером? – Хуртиг не успел сообразить.

– Да. Ингу умер. Застрелился. Дьявол.

Черная меланхолия

Студия

Все, что меня заботит, – минусовка. Нужно что-нибудь новое, и я наконец понял, что именно. Детский крик. Крик грудного ребенка, который жалуется на то, что родился.

Произведение под названием «F53.1» будет посвящено моей матери.

Мы навещали маму в Бекомберге, приносили в коричневом пакете виноград и шоколад, которые Фабиан Модин покупал в киоске у входа.

С тех пор как мама заболела, Фабиан почти переехал к нам. То же сделал Ингмар Густафсон, и теперь мы должны были обращаться к нему – «дядя».

Иногда, если у других не было времени, за нами присматривал майор Юнг. Мужчины по очереди пасли нас, вывозя на прогулки в Гримстаскуген.

Но вскоре мама вернулась домой, и все стало как всегда.

Я знаю: если бы она не сделала того, что сделала, я был бы совсем другим человеком.

В Международной классификации болезней послеродовой психоз, глубокую послеродовую депрессию, относят к классу F53.1.

Это из-за психоза она взяла меня к железнодорожным рельсам. Во всяком случае, так утверждает психиатрия, и я больше доверяю ей, чем версии Старейшин.

Я слышал, как мама объясняется перед общиной. Ее глаза покраснели от слез.

– Этот ребенок избран Господом, – сказала она. – Его настоящий отец – Иисус, и все, что я делаю, я делаю по воле Бога.

Я стоял рядом с ней. Не улыбался губами, но, думаю, мои глаза сияли.

Я наслаждался.

Наслаждался тем, что все для моей семьи пошло к чёрту.

Минусовка закончена, и мне становится скучно.

Я думаю про Марию Альвенгрен из Салема, Кариту Хальгрен из Моргунговы и про других.

Я почти завидую им.

О самоубийствах редко пишут в газетах. Вот и на этот раз. Ни единого слова о девочке с плохой кожей. Но я знаю: она сделала это.

Пресса на восемьдесят процентов правая, хотя большая часть журналистов – леваки. Правые называют себя исследователями окружающего мира, и именно они принимают решения. Они знают: сообщать о самоубийствах – вредно для здоровья общества. Как делали в том шахтерском поселке Бридженд в Уэльсе. Пресса написала о нескольких самоубийствах среди подростков, а поскольку желание умереть заразно, кончилось тем, что семьдесят девять молодых людей в графстве покончили с собой.

Вечером я играл на персидском ковре.

Я был мавританский король, мы плыли из Испании на Аравийский полуостров. Когда мы приплыли, я объявил, что хочу кое-что показать, и достал сверток.

Обложка книги была темно-зеленой, в восточных узорах, и мы задышали полной грудью, когда на нас засияли золотые буквы обложки.

Священный Коран.

Ванья

Нивсёдер

Ванья не разговаривала в Полом с того дня, как послала его к чертям, но он явно поделился с Эдит; она-то и пришла к Ванье извиняться.

– Пол иногда неуклюже выражается. Но он так загорелся этими статьями!

Ванья, не отрываясь, смотрела в телевизор. Передавали соревнования по фигурному катанию где-то в Восточной Европе. Хорошо, что Пола нет дома. Эдит настроена более мирно. А роль жертвы дает Ванье преимущества.

– Может, теперь, когда череп себе прострелил один из ваших корешей, он все поймет?

Эдит поерзала на диване, закурила очередную сигариллу.

– Ты уже решила насчет похорон? Ты ведь тоже знала Ингу.

Торгуйся, подумала Ванья.

В день, на который были назначены похороны, Голод давал концерт в «Кристиане Тиране» в Энгельхольме, и если повезет, неделя выдастся хорошей. Сначала «Третий путь», это завтра, а на следующий день – «Кристиан Тиран».

– Я не знала его – он только вел несколько курсов в «Лилии», – сказала она. – Но я поеду на похороны при одном условии. Я хочу навестить старого приятеля, он живет неподалеку.

В телевизоре пара улыбающихся фигуристов ожидала оценки судей.

Эдит заглотнула наживку.

– Ясно… Конечно, надо поддерживать контакты со старыми друзьями.

Высший балл. Двое русских фигуристов обнялись, началось торжество.

Эдит даже не уточнила, что за приятель. Вместо этого она сменила тему разговора.

– Послушай… Тебе ведь пришлось нелегко в последнее время. Мария и прочее…

«Прочее?» – подумала Ванья. Она разозлилась, но не стала перебивать Эдит.

– У меня для тебя кое-что есть. Я нашла, когда на днях просматривала бумаги. Совершенно забыла о ней.

Эдит затушила сигариллу, поднялась и ушла в спальню. Вернулась она с фотографией, которую положила на стол.

Только тогда Ванья отвела взгляд от телевизора.

– И кто это? – спросила она, глядя на фотографию.

– Это ты, – сказала Эдит.

Ванья уставилась на снимок. Ей не верилось, что это она. И она задала тот же вопрос, какой задавала уже много раз – но ответа никогда не получала:

– Ты знаешь что-нибудь о моих настоящих родителях?

Ванья сознавала, что причиняет боль Эдит, демонстрируя, что не считает ее своей настоящей матерью.

– Нет… Не больше того, на что нам намекнули в комитете по усыновлению: у твоей настоящей мамы были проблемы с психикой.

Ванья сглотнула.

– Этого ты никогда не рассказывала.

– Не рассказывала, но теперь ты знаешь.

Ванья посмотрела на фотографию.

Похоже на библиотеку. Полки из темного дерева, полные книг.

На полу, покрытом персидским ковром, сидит какая-то девочка.

Айман

Квартал Вэгарен

Она надела куртку и спустилась во внутренний дворик за Бегемотом. Было холодно, и Айман удивилась, что он не прибежал сразу на ее зов.

Айман прошла через двор и направилась к игровой площадке с размашистыми граффити на стенах. Попробовала звать по-другому – как она звала кота, когда собиралась покормить его, однако он так и не откликнулся. Она еще раз обошла двор, поднялась и пошла к своей квартире.

На лестничной клетке ей встретился сосед – он крался вдоль стены, лицо завешено длинными черными волосами. Айман видела, как он обернулся и быстро огляделся, прежде чем скрыться за дверью.