Эрик Стенбок – Триумф зла (страница 42)
— Дорогая моя, — сказала леди Элисинда, прерывая чтение газеты вслух, какова была ее всегдашняя привычка за завтраком, — ты выглядишь ужасно больной! Что случилось?
— Да так, — ответила Виола с подобием улыбки, — мне что-то тревожно на душе, я не хотела бы, чтобы вы читали мне эти страшные вещи.
После чего леди Элисинда сказала:
— Дорогая, ты говоришь как обыкновенная кокетка. Вот не знала, что ты можешь притворяться потрясенной; напротив, я думала — уж прости меня — что это дело заинтересует тебя, ибо оно совершенно уникально, а я знаю, что ты любишь уникальные вещи.
— Люблю, — отвечала Виола, — но сама не знаю почему, этот случай, ужасный сам по себе, производит на меня совершенно ужасающее впечатление. Однажды я даже видела его во сне. Но поговоримте о чем-нибудь другом.
— Дорогое мое дитя, — произнесла леди Элисинда, — прости меня. Я знаю, как взволновало тебя бесчестное поведение Вивиана.
— Мне казалось, — сказала Виола, — мы договорились не упоминать о Вивиане. Но раз уж вы заговорили о нем, то я могу сказать, что его поступок не был бесчестным.
Затем после небольшой паузы она с легкой улыбкой добавила:
— Да, если вы уже заговорили о Вивиане, могу вам сказать, что вчера я получила от него известие.
— Мне не попадалось на глаза письмо, — сказала леди Элисинда.
— Ну конечно же, нет: оно пришло до того, как вы встали с постели, и так как мы договорились не говорить на эту тему, то я подумала, что совсем необязательно показывать его вам. Сведений, однако, немного; там просто говорится, что он был в Марселе и теперь отправляется в Южную Америку. Однако мне необходимо присмотреть за ужином. Вы знаете, какая в буквальном смысле этого слова мешанина может получиться у Джейн из этого французского мяса, запеченного в тесте, если я не присмотрю. А ведь леди Гейдж — невозможная гурманка.
«Любопытство касательно отвратительного чудовища, получившего прозвание «Лондонский Ужас», достигло своего предела. Нам, к счастью, удалось пробиться в здание полицейского суда. Место внутри получили немногие, не пускали даже представителей прессы. Вход для публики был полностью закрыт из-за страха перед выступлениями. Перед дверью собралась невообразимая толпа. Когда заключенного вели внутрь, он поскользнулся и чуть не упал. Самое любопытное из происшедшего то, что в толпе находилась женщина с маленьким ребенком. Ребенок, едва научившийся ходить, потянулся к заключенному, но мать схватила его за руку и быстро увела прочь, приговаривая: «Это плохой дядя; он тебя съест!»
Однако в зале суда перед нами предстала совершенная другая картина. Определенно наружность заключенного никак не соответствовала тем жестоким, злодейским преступлениям, которые ему приписываются. Совсем наоборот, его лицо выражало доброту и участие. Наружность его также была благородна и утонченна. Пожалуй, можно заключить, что у него располагающая внешность.
Это и было то чудовище, которое мы ожидали увидеть. Все глаза были устремлены на него. Как уже говорилось, он отказывался говорить. Были приглашены несколько переводчиков. Когда судья спросил простым языком: «Как ваше имя?», он ответил на таком же простом, понятном английском, безо всякого иностранного акцента: «Я отказываюсь сообщать свое имя, и вы не можете меня к этому принудить».
То, что он заговорил в первый раз, вызвало некоторое изумление. После короткой паузы судья спросил: «Признаете ли вы себя виновным?» Тот ответил: «Признаю — и не только в совершении этого преступления, но и в совершении других, подобных ему, о которых столько говорилось. Почему я должен тратить ваше время? Вам ничего не остается, как назначить суд. Мой единственный аргумент в свою защиту — невменяемость: если только это можно счесть доводом против смертной казни. Однако я здесь не для того, чтобы оспаривать дело. Давайте покончим с этим как можно скорее. В свидетелях нет нужды. Я честно признаю себя виновным. И как я уже сказал, я выдвигаю невменяемость в качестве смягчающего обстоятельства. Теперь, когда я сказал все, что должен был, пошлите меня прямиком в тюрьму. Несомненно, здесь дожидаются своей очереди другие правонарушители и истцы, и я не вижу причины, почему я должен их стеснять».
Все это он произнес совершенно спокойно, и рассмотрение всего этого пресловутого дела не заняло и двадцати минут».
«Жестокий преступник, известный под прозвищем «Лондонский Ужас», отличается весьма примерным поведением. Он показывает себя послушным, разумным и даже внушил к себе расположение стражей и тюремщиков своими прекрасными манерами до такой степени, что они преодолели в себе естественный ужас перед человеком, который, по его собственному признанию, совершил все те отвратительные преступления, о которых мы в последние время так много слышали.
Вспомним, что сначала он не говорил ни слова; предполагалось, что он — иностранец, совершенно не знающий нашего языка. Сейчас он приветливо, если не охотно, разговаривает со всеми; тюремщики заявляют, что для них большое удовольствие иметь дело с таким заключенным. Капеллан заявил, однако, что, когда он явился в камеру с увещеваниями, то встретил замечания более чем богохульные. В целом же этот человек представляет собой проблему. Возможно, его аргумент о невменяемости — правда. Однако его обследовали пять специалистов, и все заявили, что не могут найти и следа невменяемости. Любопытно отметить вот что. Когда по совету его адвоката их попросили обратиться за последним мнением к выдающему невропатологу сэру Джозефу Рэндору, заключенный впал в совершенное безумие и, мечась по комнате, закричал: «Нет, нет, нет, я не хочу его видеть ни при каких обстоятельствах» и т.п.»
Заключенный заявил о своей невменяемости. Дело привлекло к себе громадный общественный интерес. Было решено прибегнуть к услугам сэра Джозефа Рэндора, причем при своеобразных обстоятельствах, ибо заключенный категорически не хотел его видеть. Мнение адвоката было таково:
— В данном случае безумие его налицо: имя врача приводит его в необъяснимое возбуждение. Это какая-то идея фикс, вроде красной тряпки для быка; в конечном счете, Рэндор осведомлен в этой области больше, чем кто-либо другой, а лично я полагаю этого человека безумцем. Иначе я никогда бы не взялся его защищать.
Сэр Джозеф Рэндор посетил заключенного в компании других врачей. При взгляде на того он побледнел (что для врача довольно странно) и произнес низким, скрипучим голосом:
— Да, полагаю, заключенный невменяем.
— Но, — сказал один из врачей, — откуда вы знаете? Ведь вы не провели ни одного анализа…
И тот, взявши себя в руки, ответил splendide mendax[97]:
— Дело в том, господа, что заключенный был моим пациентом с детства, и насколько я знаю, всегда был подвержен эпилептическим припадкам и временным приступам безумия. Нет нужды говорить, господа, что я доверяю вашей профессиональной честности в том, чтобы не проводить расследование относительно личности заключенного, поскольку к делу это не имеет никакого отношения. И — вы понимаете — это навлечет множество неприятностей, чтобы не сказать бесчестья, на многих занимающих высокое общественное положение. Позвольте же мне сказать, что, поскольку я являю собой авторитет в данной области, без проведения обследования и из прошлого опыта у меня имеются достаточные причины думать, что заключенный, безусловно, невменяем.
— Что ж, — сказал один врач, — вы авторитет в этой области, и мы должны признать ваше мнение в качестве окончательного. Думаю, что вы можете полагаться на мое благоразумие и благоразумие моих коллег.
Придя домой, совершенно измученный и даже более того, свалившись в кресло, он не заметил сразу находившуюся в комнате Виолу.
— Мое дорогое дитя, — промолвил он слабо, — что привело тебя сюда? А я тебя и не заметил. Ты должна извинить меня, я слишком расстроен. Тебе и невдомек, чем мы, врачи, подчас должны заниматься. Только что я столкнулся с особенно тягостным случаем в тюрьме.
Она ответила просто и спокойно:
— Я прекрасно знаю, что вам пришлось делать. Вы виделись с ним.
Доктор вздрогнул.
После короткого молчания он сказал:
— Так ты знаешь?
Она не подтвердила и не отвергла его слова, просто продолжила: — У вас имеется доступ в тюрьму, вы должны менять туда взять.
— Но… — начал было он, однако Виола продолжала:
— Я знаю, что вы собираетесь сказать — что меня могут узнать, — могу вас уверить, что меня не узнают. Я возьму у Анны одно из ее старых платьев — вы знаете, мне всегда хорошо удавалось переодевание на маскарадах, особенно в последний раз, когда я нарядилась горничной. И потом мы достаточно похожи, чтобы я сошла за его сестру. Вы можете сказать — вернее, вы, должно быть, уже сказали что-то похожее на это, — я имею в виду, то, что заключенный вам знаком, ведь со всеми вашими способностями, милый дядя Джозеф, я не верю, чтобы вы сумели притвориться, что совсем его не знаете. Поэтому вы должны найти хоть какой-то способ, чтобы провести меня к нему под видом его сестры.
— Это верно, — ответил сэр Джозеф, — что я сказал врачам, что был знаком с заключенным. Разумеется, тюремщики и власти ничего об этом не знают.