Эрик Стенбок – Триумф зла (страница 41)
И она разразилась жутким смехом. Он издал низкий стон.
— Послушай, Виола! — проговорил он. — Ты слишком нелюбезна со мной. Ты не должна была этого говорить. — Его голос задрожал от слез. — По крайней мере, позволь мне объясниться, хоть я и не в силах. Но ты ведь любишь меня, любишь? И пожалеешь меня, что бы я ни сказал?
К этому времени она полностью справилась с собой. Она была бледна и спокойна. Вместо ответа она ласковым жестом положила руку ему на голову.
— Ты наверняка презираешь меня. Быть может, ты поймешь логику моего трусливого поступка. Я просто не осмеливался сказать об этом. Но перед лицом последнего дня я собрал, наконец, все свое мужество, чтобы сказать то, что собираюсь сказать… Но о чем же? И как мне это сказать?.. Дело в том… что… я… сошел с ума!
— Вивиан, — произнесла она с ласковой улыбкой — но не смогла закончить фразу.
— Помнишь ли ты, — продолжал он сиплым шепотом, — как мы зашли, очень давно — да, как же давно это было — зашли в ту комнату дяди Джозефа, — помнишь, мы еще называли ее комнатой Синей Бороды? То, что нам не разрешали заходить туда, еще пуще разожгло наше любопытство; и тебе каким-то образом удалось раздобыть ключ, и когда мы вошли, помнишь ли, как я упал в обморок, а ты нет? А когда нас обнаружили, то еще хорошенько выпороли?
Все это он произнес без всякого выражения. Между ними повисло молчание. Она пристально смотрела на него, затем произнесла своим мягким нежным голосом:
— Вивиан, но ты ведь не придаешь всему этому значение? Дядя Джозеф тогда сказал, что твой обморок его совсем не удивил и что у меня более выносливая конституция. — Затем ласково и раздельно: — Постарайся быть более собранным, дорогой. Что, в самом деле, ты имеешь в виду под сумасшествием? Я знаю, тебя всегда звали эксцентричным. Но ведь оба мы таковы, и пусть я не специалист, но когда кто-то выразился о тебе в этом роде, тетя Эсилинда, человек на редкость здравомыслящий, сказала: «В действительности я мало встречала людей с таким ясным рассудком, как у Вивиана».
Он продолжал тем же голосом, что и прежде:
— Однако мое безумие заключается не в моей эксцентричности. Когда на меня находит, я осознаю все — осознаю так, что это меня пугает. Безумие просто охватывает меня. Что я тогда делаю, мне неизвестно. Нет! — вскрикнул он отчаянно. — Я знаю — слишком хорошо знаю! Возможно, ты поймешь — сейчас все кажется мне рассказом о другом человеке: совершенно другом — будто яркий сон, задержавшийся в памяти.
Она мертвенно побледнела. Гладя его волосы, спросила:
— Вивиан, дорогой, конечно же, я знаю, как ты возбудим. Помнишь, когда с тобой случались те нервные припадки, только я могла успокоить тебя, а когда ты бредил, только меня ты терпел в комнате. — Она наклонилась и поцеловала его в голову. — Конечно, я…
И он сказал, очень ласково:
— Дорогая, я знаю, что ты скажешь. — Затем с ноткой ужасающей муки: — Но ты не знаешь! — И снова без выражения: — Я могу повредить даже тебе!
Первый раз он взглянул прямо ей в лицо, прямо в глаза: и этот взгляд выразил больше, чем слова. Они прижались друг к другу в одном долгом, страстном объятии. Оба молчали.
И так же молча он вышел.
Когда он ушел, она без всяких эмоций подошла к столу, вынула из ящика стопку почтовых открыток и написала на одной:
«Вследствие непредусмотренной случайности брак лорда Вандрейка и леди Виолы Варгас в последнюю минуту откладывается. Гостям приносятся извинения…»
— Так нельзя, — пробормотала она вполголоса обыденным тоном. — Впрочем, и так сойдет.
И она продолжила заполнять открытки одну за другой.
Вошла леди Эсилинда.
— Мое дорогое дитя, — вскричала она, — я знала, что девушки пишут письма накануне своей свадьбы, но не в таких же количествах.
— Взгляните на это, — ответила Виола, вручая той одну открытку, еще не вложенную в конверт.
— Что это значит?
Прямая, ужасно бледная, она ответила просто и самым суровым тоном, на какой только была способна:
— Не нужно вопросов!
И добавила:
— Раз уж вы воротились, не сочтите за труд дописать остальные — я немного устала.
«К сожалению, вынуждены сообщить, что здоровье лорда Вандрейка ухудшилось настолько, что ему было предписано выехать за границу, либо на Мадейру, либо в Египет».
«Еще одно пугающее преступление из ряда тех, что недавно потрясли Лондон. Мы не находим слов об этом рассказать. Эти преступления запомнятся — и весьма надолго — своей изощренной жестокостью и отсутствием каких бы то ни было мотивов: что же до злоумышленника, то о нем остается только догадываться. Запомнятся и по большой дискуссии, развернувшейся в нашей газете, касательно личности преступника: одни считают, что он — туг[96], другие выдвигают иные теории.
Теорий этих столько, что мы не станем их все приводить. Но как уже говорилось, беспричинная жестокость и отсутствие мотивов сбивают следствие с толку. Кроме того, преступнику, по видимости, с легкостью удалось скрыться. Возможно, поблизости не было полиции. Но, учитывая обстоятельства, с трудом вериться, чтобы ему удалось скрыться с такой легкостью.
Сводка последнего преступления, еще более ужасающего по сравнению с другими, дана в соседней колонке. Мы лишь хотим сделать несколько примечаний. Кажется, оправдываются самые безумные предположения наших суеверных читателей. Взглянем же на факты. Услышав крик, полицейский является на место преступления и видит убегающую фигуру. Убегающий одним прыжком перемахивает через стену, а когда полицейский пробует последовать за ним, перепрыгивает обратно и хватает того за горло. Полицейский был доставлен в больницу и сейчас находится в безнадежном состоянии, мы бы сказали, нервического возбуждения. Он беспрестанно дрожит и повторяет, что видел вспышку зеленого пламени, брызнувшего из глаз представшей перед ним фигуры. Но в целом показания его связны. В самом деле, другой полицейский заметил ту же фигуру, ибо этот район находился под особым наблюдением. И это практически все. Было нечто почти разумное в последнем полученном нами письме от некоего Ф.Б., писавшего о сатанинском вмешательстве. Нам нечего сказать, и мы не претендуем на суждение; просто у нас имеется довольно рослый полицейский, до смерти напуганный теми ужасными глазами, — человек вовсе не пугливый и в промежутках между приступами дающий связные показания. Однако больничное руководство заявляет — и по нашему мнению, тоже достаточно разумно, — что любая беседа с ним может привести к очередному приступу, могущему оказаться роковым, что кончится тем, что показания не у кого будет брать. Однако по здравому рассуждению, какие еще показания можно дать? Имеется, по крайней мере, некая догадка о личности чудовища, и этого мало. Все газеты полны отчетов об этом деле, и, пожалуй, нам больше нечего сказать; а если бы было, то мы бы были склонны встать на сторону нашего суеверного читателя Ф.Б.»
«Совершено еще одно жестокое убийство, потрясшее весь Лондон. На этот раз убийца был пойман на месте преступления».
«Правда куда диковиннее вымысла. Вот и пойман злоумышленник, совершивший все те жестокие преступления, которые ужаснули нас и о которых мы так много слышали, пойман in flagrante delicto. Обстоятельства последнего происшествия наводили на мысли о яростном сопротивлении. Но вот в чем странность и непостижимость этого дела. Вопреки ожиданиям, сопротивление не было оказано. Злодей позволил заковать себя в наручники и отвести себя в полицейский участок без малейшего сопротивления, что произошло ночью, в отдаленном месте, иначе его, разумеется, линчевали бы. Это так, между делом. Вряд ли преступление было совершено днем. Следует отметить высшей похвалой полицию за то, что преступник был отконвоирован в участок боковыми улочками. Ведь сопротивление привлекло бы большую толпу».
«Заключенный был задержан на месте преступления: и позволил мирно препроводить себя в полицейский участок. Однако на допросе он не промолвил ни единого слова: полиция придерживается мнения, что он иностранец и не говорит по-английски. Разыскиваются переводчики с разных языков.
Он был в простой одежде, плисовых штанах и фланелевой рубашке; однако в полицейском протоколе сказано, что у него благородная внешность; далеко не отталкивающая, как сначала думалось».
«Несмотря на усилия переводчиков, заключенный отказывается говорить. Он также не принимает пищу. Можно подумать, что он глух и нем, но это не так: понятно, что он может слышать; а его немота, несомненно, добровольна; его ни в коем случае нельзя назвать слабоумным. Будучи приведен в полицейский участок и помещен в камеру, он немедленно впал в глубокий сон и проспал не только всю ночь, но и весь следующий день, причем любые попытки разбудить его окончились неудачей. Лишь этим утром он пошевелился; затем с помощью жестов показал, что хочет воды. Он выпил большую кружку и умылся с необыкновенной тщательностью. Выяснилось, что один полицейский дал ему кусок мыла. Но весь день он сохранял полнейшее молчание. То сидел, то расхаживал по камере. У любого полицейского, подходящего к камере, он просит воды, которую пьет большими кружками. Завтра он предстанет перед полицейским судом».