Эрик Стенбок – Триумф зла (страница 34)

Дон Эгидио сказал Франкотелли:

— У княгини Фаустины появилась необычная прихоть. Она желает, чтобы вон тот юноша (он указал на Венанцио) вошел в клетку ко львам. Смею думать, с ним ничего не случится. Прихоть же княгини должна быть удовлетворена.

— Что? Мой сын? Нет! — вскричал Франкотелли. — О таком я даже и не слыхивал!

— Однако она предлагает вам десять тысяч франков во удовлетворение ее прихоти. Более чем вероятно, что львы его не тронут.

— Давайте говорить без обиняков, — сказал Франкотелли. — Честно вам признаюсь, Венанцио не моя плоть и кровь. Своему собственному ребенку я бы ни за что не позволил войти в клетку ко львам. Но поймите, если с ним что-нибудь случится, я потеряю большие деньги. Ведь он — лучший исполнитель в моей труппе. Одним словом, меньше, чем на тридцать тысяч франков я не согласен.

Дон Эгидио задрожал: на лице его отражалась то жалость, то жестокость.

— Хорошо, — сказал он наконец, — я дам вам сорок тысяч. Получите.

Франкотелли подозвал Венанцио.

— Я хочу, чтобы ты вошел в львиную клетку. Знаю, прежде ты этого не делал. Но львы совсем ручные. («Боже! какие там ручные», — услышал дон Эгидио его бормотание).

— Да, конечно, — ответил Венанцио. — Почему бы мне туда и не войти? — И он, одетый в свой костюм арлекина, удалился.

Желтоватые глаза княгини расширилась, загоревшись тигриной лютостью.

Юноша вошел в клетку: публика удивленно и испуганно застыла на своих местах. Вопреки ожиданиям, лев и львица приблизились к нему, ласково потерлись об него, а затем улеглись и принялись лизать ему ноги, а он гладил их по спине. Публика разразилась бешеной овацией. Многие были бледны.

— Выходи, Венанцио; этого достаточно, — приказал Франкотелли: он так нервничал, что забыл запереть клетку.

А Венанцио предстоял самый известный его номер — полет живого ядра, когда им выстреливали из огромной пушки.

— В самом деле, — разочарованно произнесла княгиня, — разве найдешь развлечение в наши времена? Мерзкие зверюги оказались ручными!

— Нет, они не приручены, — возразил изумленный дон Эгидио.

— В самом деле, — повторила она, — вы могли бы управиться и получше. Все же я подожду ссориться с вами, ибо надеюсь, что какой-нибудь несчастный случай произойдет при выстреле. Если мальчишка все-таки умрет, это будет забавно, хотя вид крови был бы гораздо лучше.

И вот Венанцио вылетел из пушечного жерла. Он часто выполнял этот трюк. Но на сей раз его ослепил необыкновенный золотистый свет, и он, вытянув руки, помчался к нему — намного дальше трапеции, за которую ему надо было зацепиться. А затем рухнул вниз — бездыханным!

— Вот видите, — произнесла Фаустина, — хоть какое-то развлечение!

И тут на арену из плохо запертой клетки вырвались львы. Подбежав к упавшему телу, они уселись по обеим сторонам. Публика в ужасе бросилась к выходу. Началась невообразимая свалка. Франкотелли попытался загнать львов обратно в клетку. Но едва он приблизился к хищникам, они зарычали и бросились на него, так что ему пришлось спасаться бегством.

— Ну что ж, — томно произнесла Фаустина, — раз уж все разбежались, то и нам лучше уйти.

— Нет, — сказал Эгидио, — это моя вина, и ваша тоже! Хотя вряд ли вы, подобно мне, испытываете угрызения совести. Мне кажется, пребывание в львиной клетке подействовало на бедного мальчугана, и он не смог рассчитать свой прыжок. Это мы стали причиной его смерти.

Какое-то время они молчали. Ложа Фаустины была недосягаема для львов, поэтому она могла спокойно ждать, когда уляжется давка. Дон Эгидио, чье лицо отразило совершенно несвойственное ему выражение, проговорил:

— Фаустина, я ненавижу вас! И думаю, всегда ненавидел. Я — чудовище; но вы хуже меня во сто крат! По крайней мере, я постараюсь искупить свое злодеяние. Сейчас я спущусь на арену, чтобы львы, которым я отдал невинную жертву, разорвали меня в клочья. Мой грех слишком велик, чтобы я мог рассчитывать на прощение!

— И вы говорите о грехе! — вскричала Фаустина. Но его уже не было. Он спустился на арену; ему показалось, что вокруг головы Венанцио лучится святое сияние. Он упал к ногам юноши и прильнул к ним губами, проливая слезы впервые за много лет. Львы не шевелились. Они просто стояли по бокам, охраняя тело. Ободренные этим, люди, в основном те, что были неспособны бежать, подобрались к телу, притрагиваясь к нему и также видя чудный свет.

— Miracolo[84]! — воскликнула одна старуха, отбрасывая в сторону свои костыли. — Я хожу!

— Miracolo! — вторил ей глухой. — Я слышу!

— Тогда, возможно, и для меня найдется прощение, — прошептал дон Эгидио. Он так и оставался распростертым рядом с телом, которое никто не мог убрать, ибо львы отгоняли каждого, кто пытался это сделать.

На следующее утро Эгидио нашли мертвым, лицом вниз, у тела юноши. Львы, охранявшие тело Венанцио, снова стали послушными и сами вернулись в клетку, когда его унесли с арены.

ИСТОРИЯ НАПЛЕЧНИКА

В миру снисходительно утверждают, что в молодости мы — Бернар и Франциск — были беспутными повесами. Еще бы беспутными! — Развратными и порочными, точнее сказать. Но не всегда мы были такими. При первой нашей встрече мы беседовали в основном о религии. Что же случилось? Прочли ли мы в глазах друг друга скрытую развращенность?

Сначала мы говорили об этом нерешительно, потом откровенно, а в конце перешли на шепот.

Есть такой разврат, о котором в миру стараются не упоминать, а если и упоминают, то в полслова и затаив дыхание. Есть и другой разврат, ниже которого пасть уже нельзя и о котором в миру ничего не известно, — дай Бог, чтобы так было всегда!

Я причинил зло Бернару. Учитывая наши отношения, видя, что добро и зло для нас одинаково не имеет значения, — как удалось мне оскорбить его столь сильно? Грех наш не имел ничего общего с чувствами. Он был груб и хладнокровен. Как же такое чувство, как ревность, могло возникнуть в сердце Бернара?

Мы оба были богаты и обладали немалыми средствами для удовлетворения наших жутких похотей.

Бернар имел в своем доме роскошную турецкую или, скорее, римскую баню.

И хотя все религиозные догмы и ограничения были полностью нами отвергнуты, чем объяснить — остатками ли религиозности, суеверием ли, богохульной шуткою — то, что мы по-прежнему носили наплечники кармелитского братства?

В тот день мы были в бане — свидетельнице самых диких наших оргий. Я лежал на диване. Я сказал:

— Бернар, у меня кружится голова.

Он ответил:

— Выпей вина, дорогой, — и, налив бокал, передал его мне.

Внезапно мое нутро пронзила резкая боль, тело мгновенно покрылось потом. Я понял — то был стрихнин, мне доводилось уже принимать чрезмерную дозу этого вещества.

После короткого обморока ко мне вернулось сознание, и первым, что я увидел, были глаза Бернара, глядящие на меня с неприкрытой ненавистью. Но он же простил мне все то зло, что я причинил ему: он сам это сказал. Я думал, он любит меня. Но тут понял, что ошибки быть не может.

— Бернар, — взмолился я, — ради Бога, подай мой наплечник.

— Ради Бога? — переспросил он. — Какого Бога ты имеешь в виду? Наверное, Эроса; но вряд ли он спасет тебя, когда лежишь ты здесь, «как овца в преисподней, и смерть пирует на костях твоих».[85]

Боль снова пронзила меня.

— Бернар! — прохрипел я. — Заклинаю тебя именем Богоматери — подай мне наплечник!

— Именем Богоматери? Полагаю, ты имеешь в виду Венеру Либитину; скоро ты будешь в ее власти.

И меня скрутила еще одна судорога.

Все было черным; тьма казалась почти осязаемой. Я поднялся и попытался шагнуть. Видеть я не мог. Я шел и шел вперед, не ведая, на что ступает моя нога. Так это и была Преисподняя.

Через некоторое время темнота изменилась, нельзя сказать, что стало светлее, — появилось слабое зеленое мерцание. Я услыхал нечто похожее на пение: и вправду пение! Я не в силах описать его. Нечто монотонное, полное дурного отчаяния. Внезапно я обнаружил себя в окружении фигур и лиц. Уродливых, зеленых, отвратительных лиц с тусклыми мертвыми глазами; вязкая зеленая слизь была на их губах. Распевая, они разевали рты и показывали страшные зазубренные клыки.

О, лучше тьма! Я все бежал сквозь тьму, и ужасная жажда палила меня.

Что бы я только ни отдал за каплю воды — освежить язык! Внезапно впереди показался пиршественный стол, за которым утоляла жажду какая-то компания. Дадут ли они мне отпить хоть глоток? Я был в отчаянии, я готов был умолять их. Когда я подошел ближе, до меня донесся гнусный смех. За столом пировали люди, одетые в древнеримские тоги.

Присмотревшись, я увидел — то были не люди, а скелеты: с черепами вместо лиц. Но глаза были живыми — ужасные глаза. Во главе стола сидел один в черно-желтых одеждах со странным зигзагообразным узором. Голову его венчали огромные бычьи рога. Он отбивал дьявольский ритм на стоявшем перед ним барабане. Остальные подпевали, словно бы участвуя в каком-то ужасном языческом обряде.

Однако меня терзала жажда.

— Дайте мне пить! — крикнул я. — Я умираю от жажды!

Один из скелетов в усмешке приоткрыл безгубый рот.

— О, нет, здесь не умирают.

Другой, одетый изысканнее остальных, в длинном завитом парике, отозвался с жутким женским смешком:

— Наше пойло придется тебе по вкусу, — и передал мне бокал непристойной формы. Я сделал несколько жадных глотков: жидкость обожгла мое нутро: меня стошнило, и рвота вспыхнула на полу жидким огнем!