Эрик Хобсбаум – Бандиты в мировой истории (страница 2)
Советские историки применительно к истории России периода феодализма и к истории феодального общества вообще в некоторых работах, посвященных другим проблемам, в той или иной мере касались данного явления попутно [7; 8; 9; 10; 11; 12; 13; 14], рассматривая социальный разбой как одну из форм классовой борьбы. (Напомним, что классовую борьбу, объективно существующую на протяжении всей истории классового общества, открыли выдающиеся французские буржуазные историки эпохи Реставрации (1815–1830 гг.) Огюстен Тьерри и Франсуа Гизо.)Критикуя одно из первых направлений советской историографии – «школу М. Н. Покровского», один из авторитетнейших исследователей истории феодализма Борис Фёдорович Поршнев по вопросу о формах классовой борьбы при феодализме, в частности, справедливо укорял эту школу во внимании «исключительно только к крупным крестьянским революционным бурям, к драматическим крестьянским войнам», и в полном пренебрежении «к менее эффектным, повседневным, будничным формам крестьянской борьбы, хотя они в реальном ходе истории играли очень большую роль» [11, с 270–271]. Резюмируя развернутую критику такого подхода, Б. Ф. Поршнев писал: «Подчас думают, что вопрос о классовой борьбе в феодальном обществе сводится к вопросу о крестьянских восстаниях». Но такой подход, по мнению Поршнева, обедняет всю проблему классового сопротивления, классовой борьбы крестьянства при феодализме [11, с. 271].
К одной из таких будничных, хотя и относительно ярких форм классовой борьбы как при феодализме, так и в переходный период от феодализма к капитализму Б. Ф. Поршнев относил т. н. «социальный разбой», который существовал под разными названиями – от направленной против богачей «татьбы» и бандитизма (в итальянском первоначальном значении этого слова) – до так называемого феномена «благородных разбойников». Конечно, эта форма борьбы была органично связана с другими формами, в том числе с восстаниями. По мнению Б. Ф. Поршнева, социальный разбой, – эта «своеобразная промежуточная форма, игравшая иногда заметную роль в истории», – занимал свое место между такой сравнительно низшей формой классовой борьбы как крестьянские побеги и уходы и такой высшей формой как восстание. «Крестьянские лесные отряды, шайки, «разбой», «бандитизм» – явления, приобретавшие подчас огромный размах и постоянство, характеризовавшие подчас внутреннюю политическую атмосферу целых стран и периодов, например, Италии XVI–XVII вв.» [11, с. 356–357]. При этом Поршнев считал, что «по существу своему крестьянский «разбой» все же ближе к уходам, чем к восстаниям» [11, с. 286]. Вполне соглашаясь с данной позицией, уточним лишь, что в некоторых определенных случаях именно отряды «социальных разбойников» становились ядром разраставшихся массовых антифеодальных восстаний.
Для постсоветских работ историков СНГ характерен поиск новых подходов и инструментов. Так, на Украине в постсоветский период исследование истории опришков ведется с новых, более критичных и глубоких научных позиций [15]. Современный российский историк А. В. Рыбакова предлагает рассматривать явление социального бандитизма под углом социальной антропологии [16], и такой подход представляется вполне продуктивным, но при условии, если он не исключает другие.
Социальный разбой, как и разбой вообще, существовал с незапамятных времен. Наиболее известный уважаемому читателю «благородный разбойник» Робин Гуд был далеко не первым таковым в истории. На рубеже VI и III вв. до н. э. существовала община разбойников – бывших рабов на острове Хиос во главе с авторитетным предводителем – неким Дримаком [17, с 56–57]. Предводителем шайки разбойников – беглых рабов начинал свое восхождение к историческому бессмертию великий Спартак. Во времена Римской империи эта форма сопротивления получила дальнейшее распространение, и о некоторых «справедливых разбойниках» уже тогда ходили легенды. Так, в начале III в. Булла Феликс, набрав беглых рабов и крестьян, грабил богатых и помогал бедным. После его пленения, когда префект претория спросил его, как он стал предводителем разбойников, Булла ответил встречным вопросом: «А как ты стал префектом претория?» [18, с. 633]. В VI–VII вв. в Византии (особенно в ее восточных провинциях – Сирии, Палестине, Египте) широкий размах приобретают действия отрядов latrines («разбойников»), ядром которых были беглые колоны [19, с. 230].
В Европе о заметном распространении разбоя вообще и социального разбоя в том числе уже в раннем Средневековье (VI–X вв.) свидетельствуют законы, акты, постановления властей. Известны многочисленные упоминания в каролингских капитуляриях VIII–IX вв. о всевозможных злоумышленниках, разбойниках, убийцах, преступниках, расхитителях, грабителях, поджигателях и т. д. В капитулярии Людовика Немецкого (850 г.) идёт речь «о злонамеренных людях, которые сговариваются между собой и переходят из одного графства в другое», совершая нападения и грабежи в селениях, на дорогах, в лесах. В капитулярии от 853 г. говорится об участниках союзов, называющихся на немецком языке «heriszuph», которые вторгаются в иммунитетные территории, совершая поджоги, убийства и ограбления домов. Здесь же предусмотрены наказания для свободных и колонов, уклоняющихся от поимки преступников. [20, с. 472].
О наличии значительного числа бездомных и неимущих людей, стоящих вне закона и представляющих собой резерв для вооруженных банд, имеются указания в Салической правде. Законы короля Уэссекса Инэ (конец VII в.) группу разбойников до семи человек называют «ворами»; от семи до 35 человек – «шайкой»; свыше этого «войском». В эдикте Ротари говорится об организованных убийствах лиц, находившихся на королевской службе. В Лангобардском королевстве морганизация нападения на судью группой в четыре человека и более квалифицировалась как мятеж. «Правда Ярославичей» назначала повышенные штрафы за коллективные грабежи с участием 10–18 человек [20, с. 471–472; 21, с. 600].
В период классического Средневековья (XI–XV вв.) социальный разбой получает свое дальнейшее развитие и распространение. Именно в это время действия некоторых разбойничьих отрядов, во‑первых, особенно часто стали приобретать социально направленный характер – против крупных феодалов, монастырей, должностных лиц, богатых купцов и в защиту бедных и обездоленных; во‑вторых, сами эти отряды не только состояли из «простых людей», но часто и возглавлялись таковыми. В таких случаях есть уже бесспорные основания говорить о социальном бандитизме как одной из окончательно оформившихся форм антифеодальной борьбы, – наряду с такими формами как одиночные и групповые побеги, массовые уходы, бунты, восстания и крестьянские войны. Именно в период классического Средневековья в Англии и континентальной Западной Европе появляются личности, обобщенный образ которых явил миру эталон «благородного разбойника» – Робин Гуда.
Наличие в определенном районе вооруженных отрядов разбойников, пополняющихся в значительной мере за счет беглых крестьян и уцелевших участников подавленных крестьянских бунтов, создавало почву для новых мятежей. Именно такие люди составляли основу военных отрядов норвежских биркебейнеров на первом этапе этого движения (рубеж XII–XIII вв.), а также восстаний слиттунгов в 1218 г. и риббунгов в 1219–1220 гг. в Норвегии. В аналогичном режиме действовали тюшены (лесные люди) во Франции в середине XIV в. В Южной и Центральной Франции они в конечном счёте слились с антифеодальным крестьянским восстанием 60‑х – 80‑х гг. XIV в., дав ему свое название. В политически раздробленной Италии – родине термина «бандитизм», – в середине XIV в. в районе Флоренции «вооруженные бродяги, злоумышленники, воры, люди, о которых идёт дурная слава, опустошали подере, вырубали виноградники, оливы, фруктовые деревья, отнимали зерно у собственников…» [22, с. 339]. Во второй половине XV в., после окончательного разгрома таборитов, часть уцелевших укрылась в горных местностях Верхней Венгрии и Словакии и стала действовать партизанскими методами. Это были отряды главным образом словацких разбойников-братриков во главе с Петром Аксамитом, а также отдельные группы венгерских разбойников [23, с. 172–173, 205].
И до, и после Средневековья социальный бандитизм являлся наиболее доступной формой классовой борьбы угнетенных, но наибольший его расцвет пришелся именно на период кризиса феодализма и начала формирования капиталистической формации. Лишь на этапе позднего Средневековья (XVI – первой половины XVII вв.) и первого периода Нового времени (вторая половина XVII в. – XVIII в.) социальный разбой стал довольно распространенной и вполне устоявшейся формой социального протеста народных низов, и прежде всего крестьян. Именно в это время социальный бандитизм сложился как вполне оформившееся и классическое явление. И именно в течение этих трех веков социальный бандитизм значительно разрастается и широко приобретает тот ореол романтики и благородства («комплекс Робин Гуда»), которым славился этот персонаж, но теперь таких «Робин Гудов» – уже десятки, если не сотни, и действуют они теперь в разных концах мира.
Одной из причин невероятного всплеска данного явления именно в XVI–XVIII вв. стало переломное время глобальной перемены общественно-экономических реалий и резкая смена условий жизни в разных концах мира, так или иначе затронувшие большинство трудового населения планеты. Заметим, что классика данного «социального жанра» падает на период, который Ф. Энгельс рассматривал как европейскую и, в известной мере, всемирную капиталистическую революцию, определяя её как один длительный процесс, состоявшей из нескольких этапов или же «крупных решающих битв»: Реформации и Великой крестьянской войны в Германии, Нидерландской, Английской и Великой Французской буржуазных революций. Данный процесс так или иначе затронул весь мир и всё более и более затягивал его в сферу капитализма – сначала европейского, а затем, к концу XVIII в. – в известной мере уже и мирового [24, с. 307–312]. Может ли быть случайностью то, что именно в это время социальный разбой вспыхивает с новой, необыкновенной силой, и не только в Европе?