Эрих Ремарк – Чёрный обелиск (страница 48)

— Нет, есть, конечно, смирные дамы, которые ничего не отрывают, — спешу я успокоить его. — Но тебя же такие не интересуют. Ты же хотел попробовать настоящую первобытную самку во всем ее великолепии.

— Ухо — это довольно ощутимая жертва... — с сомнением произносит Отто, эта ходячая потеющая каланча, протирая стекла своего пенсне.

— Что поделаешь — поэзия требует жертв. Оторванное ухо — это лучшее средство от малокровия музы. Пошли!

— Да, но ухо — это все-таки важный орган! Его отсутствие сразу бросается в глаза!

— Если уж выбирать, — вступает Ганс Хунгерман, — то я бы, честно говоря, предпочел потерять ухо, чем быть кастрированным.

— Что? — Отто опять останавливается. — Я надеюсь, вы шутите? Такого же не бывает!

— Бывает всякое, — возражает Хунгерман. — Страсть способна на все. Но ты можешь не волноваться, Отто: кастрация — это уголовно наказуемое деяние. Злоумышленница получит за него как минимум пару месяцев тюрьмы. Так что ты будешь отомщен.

— Чушь! — бормочет Бамбус, с трудом изображая улыбку. — Вы меня просто дурите!

— Зачем нам тебя дурить, Отто? — говорю я. — Это было бы не по-товарищески. Поэтому я лично рекомендую тебе как раз именно Фритци. У нее какое-то болезненное пристрастие к ушам: когда она входит в раж, она судорожно вцепляется в уши партнера. Так что ты можешь быть абсолютно спокоен относительно других органов. Третьей руки у нее нет.

— Зато есть две ноги, — вставляет Хунгерман. — А ногами они иногда выделывают такие фортели! Они любят отращивать ногти на ногах, острые, как бритва!

— Отстаньте вы со своими дурацкими шуточками! — произносит Отто со страдальческой миной.

— Послушай, Отто, — говорю я. — Я не хочу, чтобы ты ушел оттуда калекой. В эмоциональном плане ты, может, и выиграешь, а в душевном сильно проиграешь, и это будет иметь трагические последствия для твоей лирики. У меня есть с собой карманная пилка для ногтей, маленькая, удобная, сделанная специально для ценителей жизни, придающих особое значение элегантности. Возьми ее с собой и держи наготове, незаметно зажав в ладони. Или сунь в матрац — заранее. Если увидишь, что дело принимает опасный оборот, — кольни Фритци в зад. Не сильно, так, чтобы без крови. Любой человек, если его уколоть, — разожмет пальцы. Даже от укуса комара человек непроизвольно хватается за место укуса; это же основной закон природы. А ты за это время успеешь смыться.

Я достаю из кармана красный кожаный футлярчик с расческой и пилкой для ногтей. Это подарок предательницы Эрны. Расческа пластмассовая, под черепаху. Во мне вдруг вздымается волна запоздалой злости при виде этого футляра.

— Дай мне и расческу, — говорит Отто.

— Расческой ты защищаться не сможешь, сатир-девственник ты наш! — отвечает за меня Хунгерман. — Это не оружие для половых единоборств. Она же сломается от удара в стальной зад вакханки.

— Я не собираюсь ей защищаться. Я хочу причесаться, когда все кончится.

Мы с Хунгерманом переглядываемся. Бамбус, похоже, окончательно убедился, что мы его разыгрываем.

— А бинтов ты с собой не захватил? — спрашивает меня Хунгерман.

— Это совсем ни к чему: у «мадам» имеется целая аптека.

Бамбус опять останавливается.

— Да бросьте вы болтать всякую чушь! Лучше скажите, как там насчет венерических болезней?

— Сегодня суббота. Значит, всех дам сегодня после обеда проверяли. Об этом можешь не переживать, Отто.

— Я смотрю, вы все знаете?

— Мы знаем то, что необходимо в практической жизни, — отвечает Хунгерман. — Такие вещи обычно не проходят в школах и других воспитательных учреждениях. Поэтому ты у нас — уникум.

— Я получил слишком строгое религиозное воспитание, — вздыхает Бамбус. — Меня с детства пугали адом и сифилисом. Откуда тут взяться земной, полнокровной лирике?

— Ты мог бы жениться.

— А мой третий комплекс — страх женитьбы. Моя мать сжила со свету отца. Одними только слезами. Странно, правда?

— Нет, — в унисон отвечаем мы с Хунгерманом и жмем друг другу руки, поздравляя себя с тем, что согласно этой примете нам суждено прожить как минимум еще семь лет. А жизнь есть жизнь, хорошая или плохая, — это понимаешь лишь, когда приходится ею рисковать.

Прежде чем переступить порог дома номер двенадцать на Банштрассе, который с его тополями, красным фонарем и цветущими геранями на окнах кажется воплощением мира и уюта, мы подкрепляемся несколькими глотками водки из принесенной с собой и пущенной по кругу бутылки. Даже Эдуард, приехавший на своем «опеле» и ждавший нас перед входом, не отказывается от порции горячительного. Ему редко достается что бы то ни было бесплатно, поэтому он от души наслаждается дармовщиной. Те несколько «глотков», что мы сейчас пьем по цене приблизительно десять тысяч марок за рюмку, обошлись бы нам за дверью борделя в четыре раза дороже, поэтому мы и проявили предусмотрительность. До порога мы живем в режиме экономии, — за порогом мы попадаем в руки «мадам».

В первые минуты Отто не скрывает своего разочарования. Он ожидал увидеть не обычный кабачок, а нечто в восточном стиле, с леопардовыми шкурами, висячими светильниками и душными ароматами. Дамы, хотя и полураздеты, но напоминают скорее горничных, чем одалисок. Он тихо спрашивает меня, нет ли здесь негритянок или креолок. Я показываю на тощую черноволосую девицу.

— Вон у той течет в жилах креольская кровь. Она только что из тюрьмы. Отсидела срок за убийство мужа.

Отто одолевают сомнения. Оживляется он лишь с появлением Железной Лошади. Это яркое зрелище — высокие сапоги на шнуровке, черное белье, своего рода доспехи укротительницы львов, серая смушковая шапка и полный рот золотых зубов. В ее могучих объятиях проходило главное испытание в жизни не одно поколение юных лириков и редакторов, и на этот раз ее кандидатура для боевого крещения Отто была утверждена тайным решением правления литературного клуба. Ее или Фритци. Мы настояли на том, чтобы она вышла на арену в своем полном боевом облачении, и она нас не подвела.

Когда Отто представили Железной Лошади, та удивленно воззрилась на него: по-видимому, она рассчитывала, что в ее клетку бросят что-нибудь посвежее и помоложе. А Бамбус похож на бумажного человечка — бледный, тощий, прыщавый, с жиденькими усиками. Это притом, что ему уже двадцать шесть лет. Кроме того, он уже весь взмок от волнения. Железная Лошадь, раскрыв свою золотую пасть и добродушно ухмыльнувшись, толкает оробевшего Отто в бок.

— Ладно, угости даму коньяком! — произносит она миролюбиво.

— Сколько стоит коньяк? — спрашивает Отто официантку.

— Шестьдесят тысяч — рюмка.

— Что?.. — испуганно переспрашивает Хунгерман. — Сорок тысяч, и ни пфеннига больше!

— «Пфенниг»! — произносит «мадам». — Сто лет уже не слышала этого слова!

— Зайка, сорок тысяч он стоил вчера, — поясняет Железная Лошадь.

— Сорок тысяч он стоил сегодня утром. Я был здесь сегодня утром по поручению комитета.

— Какого комитета?

— Комитета по оздоровлению лирики через непосредственный чувственный опыт.

— Зайка, — говорит Железная Лошадь, — это было до объявления нового курса доллара.

— Это было до одиннадцатичасового курса.

— Это было до послеобеденного курса, — возражает «мадам». — Не будьте такими скрягами!

— Шестьдесят тысяч — это уже по курсу на послезавтра, — вставляю я.

— На завтра. Каждый час приближает тебя к нему. Успокойся! Курс доллара неотвратим, как смерть. От него никуда не денешься. Тебя, кстати, зовут не Людвиг?

— Нет, меня зовут Рольф, — твердо отвечаю я. — Людвиг не вернулся с войны.

— Стоп! — с тревогой произносит вдруг Хунгерман, охваченный дурным предчувствием. — А как насчет таксы? Мы сошлись на двух миллионах. С раздеванием и получасовой беседой после сеанса. Беседа — очень важный момент для нашего кандидата.

— Три миллиона, — флегматично заявляет Железная Лошадь. — И это еще дешево.

— Друзья! Нас предали! — орет Хунгерман.

— А ты знаешь, сколько сегодня стоят такие вот сапоги — чтобы до самой задницы? — спрашивает Железная Лошадь.

— Два миллиона и ни сантима больше! Если уже даже здесь не соблюдают договоренностей — значит конец света не за горами!

— Договоренности! Какие могут быть договоренности, если курс скачет, как пьяная коза?

Маттиас Грунд, который, как автор «Книги о смерти», до этого момента молчал, поднимается.

— Это первый бордель, в который проникла зараза национал-социализма! — заявляет он со злостью. — Договоры для вас — это просто бумажки, да?

— И договоры, и деньги, — невозмутимо отвечает Железная Лошадь. — А вот высокие сапоги — это высокие сапоги, и черное эротическое белье — это черное эротическое белье. То есть жутко дорогой товар. Но вы можете выбрать даму и подешевле. Это же как на похоронах — можно заказать катафалк с плюмажем, а можно и без. Для этого зеленого конфирманта сойдет и второй сорт!

С этим аргументом трудно не согласиться. Дискуссия достигла мертвой точки. Но тут Хунгерман замечает, что Бамбус успел тайком выпить не только свой коньяк, но и рюмку Железной Лошади.

— Всё, мы пропали! — говорит он. — Теперь поневоле придется платить этим гиенам с Уолл-стрит ту сумму, которую они требуют. Крепко ты нас подвел, Отто! Теперь мы вынуждены обставить твое посвящение в рыцари гораздо скромнее — без плюмажа, с обыкновенной, чугунной лошадью.

К счастью в этот момент в зал входит Вилли. Он заинтересован в успешной сдаче экзамена Отто на мужскую зрелость уже хотя бы из любопытства и потому, не моргнув глазом, платит разницу в цене. Потом угощает всех водкой и сообщает, что заработал сегодня на своих акциях двадцать пять миллионов и часть из них намерен пропить.