Эрих Людендорф – Тотальная война. Выход из позиционного тупика (страница 126)

О количестве перевезенных в апреле американцев мы не имели сведений. В середине апреля между Сен-Миэлем и р. Мозель имели место первые крупные бои с войсками Соединенных Штатов, уже давно находившимися во Франции. Отдельные американцы дрались хорошо; но мы все же легко одержали успех.

Деятельность подводных лодок оставалась на одном уровне. Предприятия английского флота против базы германских подводных лодок в Остенде и Зеебрюгге все же свидетельствовали, насколько чувствительной стала для Англии подводная война. Какое влияние она окажет на снабжение продовольствием Англии и на перевозку американских войск во Францию, было чрезвычайно трудно определить. Исходя из имевшегося уже опыта подводной войны, я рассчитывал на прибытие американских войск в больших силах. Однако быстрота, с которой они в действительности прибывали, явилась для нас неожиданностью. Генерал фон Крамон, германский военный уполномоченный при австро-венгерском командовании, часто взывал ко мне с просьбой настаивать на потоплении транспортов с американскими войсками, так как этого требовало общественное мнение Австро-Венгрии. Адмирал фон Гольцендорф не мог ответить на это ничего, кроме того, что в области сокращения неприятельского тоннажа и потопления военно-транспортных судов делалось все посильное. Но ограничить деятельность подводных лодок последней задачей являлось невозможным. Военные транспорты могли подходить к европейскому побережью, начиная от Северной Англии и до Гибралтара, что образовывало морской район в 1400 миль ширины. В полном объеме заградить это пространство подводными лодками было немыслимо; можно было бы сосредоточить подводные лодки лишь на отдельных участках. Но пройдут ли транспортные суда именно через эти участки в момент нахождения на них подводных лодок, являлось сомнительным. Как только противник получил бы сведения о появлении германских подводных лодок, он мог немедленно, посредством беспроволочного телеграфа, изменить маршрут своих транспортов и произвести высадку в другом месте. Ввиду этого являлось сомнительным, удастся ли при таком образе действий потопить достаточное количество транспортных судов. Уничтожение же работавшего на неприятеля судового тоннажа производилось бы тогда лишь случайно, и в этой работе произошел бы значительный перерыв. Подводная война тем самым существенно бы уклонилась от своей первоначальной цели. Ввиду этого мы решили энергично продолжать подводную войну, направленную против торгового судоходства. Полученные сведения о состоянии неприятельского торгового флота и о положении снабжения вражеских стран давали основание надеяться достигнуть цели этим путем. Неприятель, несомненно, переживал тоннажный кризис.

Задержка наступления, естественно, имела большое значение, так как не только мы одни, но и противник пользовался ей для восстановления своих сил. Ввиду недостатка в пополнениях наши потери были чувствительны. В апреле я вновь обратился к военному министерству с просьбой настойчивее провести изъятие опротестованных из военной промышленности.

Я получил в дальнейшем новый приток укомплектования с тыла лишь за счет возвратившихся из России военнопленных. Верховному командованию пришлось обратиться к имевшемуся в его распоряжении людскому запасу и самому подготовлять пополнения за счет войск, находившихся на Восточном фронте и в Румынии, а также из специальных родов оружия и из этапных частей. Но этих источников не могло хватить, если родина не освободит для армии опротестованных и не примет энергичных мер против уклоняющихся и дезертиров.

В общем, наши войска дрались хорошо, но некоторые дивизии в долине р. Лис явно неохотно шли в атаку; это вызывало на размышления. Однако на этой пересеченной низине артиллерия могла лишь с трудом оказать некоторую поддержку пехоте, вследствие чего данное явление еще не представляло ничего угрожающего. С другой стороны, такие факты, как задержка войск у найденных запасов и выход отсталыми одиночных людей для поисков продовольствия в домах и дворах, приводили к тяжелым сомнениям. Эти явления понижали успех и указывали на недостаток дисциплины. Столь же серьезным было и то, что и молодые, и более старые ротные командиры не чувствовали себя в силах бороться с подобными явлениями и не имели авторитета, который дал бы им возможность без задержек вести войска вперед. Отсутствие старых кадровых офицеров сильно давало себя знать; они являлись носителями моральных сил армии. К тому же в первой половине войны рейхстаг смягчил дисциплинарные взыскания. У ответственных начальников тем самым был отнят самый действенный способ дисциплинарного взыскания, а именно замена строгого ареста подвешиванием. Это наказание было, конечно, чрезвычайно тяжело, и применение его, естественно, не должно было находиться в руках юных и неопытных ротных командиров, но полная его отмена была гибельна. В другое время смягчение наказаний было бы уместно, то теперь оно оказалось роковым; постоянно издаваемые амнистии также неблагоприятно действовали на солдат. Антанта своими значительно более строгими наказаниями во всяком случае достигала большего, чем мы. Эта историческая истина бесспорна. Продолжительная война сопровождалась и извращениями судебного процесса. Так, среди судей появилось совершенно непонятное течение в пользу снисходительного отношения к военным преступлениям. Этому еще способствовало то, что преступление, совершенное на фронте, не рассматривалось немедленно по его учинении в самой части, а судилось далеко в тылу, при совершенно иных условиях и через известный промежуток времени. Надо всегда помнить, что в армии есть много элементов, которые ни в коем случае не заслуживают снисхождения, печальным примером которых могут служить многочисленные дезертиры и халупники. Их надлежало очень сурово карать и не только потому, что этого требовало спасение отечества, но и из уважения к хорошим и храбрым солдатам. Слава богу, такие всегда составляли значительное большинство. Если такому солдату случалось когда-нибудь забыться, то утверждающий приговор имел возможность, учитывая особенности данного случая, соответственно смягчить наказание. Много преступлений совершалось с целью уклониться от строевой службы, а следовательно и от боя на время отбытия наказания. Наконец, мы догадались образовать роты арестованных, которые применялись для работ на передовых позициях. Это печальная глава. Я говорил по этому поводу с военным министром, так как в его ведении находилось судебное воздействие в армии, и верховное командование не имело к нему никакого касательства. На управление армий я также мог воздействовать лишь постоянным и настойчивым подчеркиванием значения поддержания дисциплины как важнейшего дела. Начальникам нужно было разъяснить ту власть и те права, которыми они располагали. Все управления армий убедились в железной необходимости проявлять соответствующий нажим. Таким образом, с внешней стороны мы сделали все возможное; теперь сами войска должны были показать свою способность удержать дисциплину на соответствующей высоте. Это требование определенно выпадало на офицеров. И если в войсковых частях дисциплина падала, то вина в этом ложится и на начальников.

Из многих разговоров, которые в эти дни я имел с офицерами в различных частях при обсуждении учений, во мне вновь воскресло впечатление старых жалоб на усталое и недовольное настроение, которое приносят в армию с родины; отпускных подстрекали, а вновь прибывающие запасные вредно влияли на дисциплину, отчего страдала боеспособность войск. При перевозке запасных частей произошел целый ряд недоразумений, главным образом при переброске таковых из Баварии и с востока. Усиленные жалобы поступали также на дух солдат, которые обучались в ближайшем учебном лагере в Беверлоо. Ввиду этого все части усиленно стремились получать на пополнение солдат, которые уже раньше служили в их рядах и являлись уроженцами той же местности. Я стремился по возможности идти навстречу таким желаниям, но это мне не всегда удавалось. Впоследствии я узнал, что в канцеляриях тыла была организована работа, систематически этому препятствовавшая. Нужно было расшатать армию.

О настроении на родине я постоянно возобновлял разговор с соответствующими инстанциями. В эти дни мне в первый раз возразили, что армия также проявляет неудовольствие и устала драться. Все делали вид, что очень удивлены этому, но в конце концов на армии должны были отразиться те лозунги, которые ей усиленно напоминала родина, к тому же на все части действующей армии ложилось столь тяжелое бремя – бесконечно более тяжелое, чем выпадавшее на родину. Человек, приезжавший обиженным и возмущенным из дому на фронт и здесь вынужденный переносить большие испытания, на родине не мог не являться мутящим элементом. Но совокупность войск жаждала победы, несмотря на разлагающее влияние родины и падение дисциплины. Моим убеждением всегда было, что народ и армия представляют одно тело и одну душу, и, следовательно, армия не могла надолго остаться здоровой, если была больна страна. Теперь, как и прежде, сомнительные явления в действующей армии доходили до меня только в виде единичных случаев. В своей совокупности она находилась еще в повиновении и порядке и била противника. Я надеялся, что чувство долга и желание победы в армии еще достаточно сильны, чтобы преодолеть многие нежелательные явления. Большая убыль за последние бои убитыми и ранеными штаб-офицеров и ротных командиров теперь особенно обостряла положение, так как на смену им являлись очень молодые офицеры со свойственными им недостатками. Так же обстояло дело и с опытными унтер-офицерами. Мы дошли до того, что перед началом сражения выделяли из частей командный резерв, который не принимал участия в бою, чтобы после боя части не остались вовсе без начальников[56].