Erich Erlenbach – Орден театра Глобус (страница 5)

— Символ эпохи, — усмехнулся Марк, принимая стаканчик. — Мы пьём «Камю» из пластика.

— Мы пьём за упокой, — поправил Лансье. — Посуда значения не имеет.

Они чокнулись, не произнося тоста. Коньяк был тёплым и пах ванилью, дубом и чем-то ещё — может быть, памятью о тех временах, когда его разливали в хрусталь, а не в пластик. Марк выпил залпом. Лансье цедил медленно, грея стаканчик в ладонях.

— Посмотри туда, — Лансье кивнул в сторону высокого арочного окна, выходившего во внутренний двор школы.

Марк обернулся.

Двор школы, некогда ухоженный, с клумбами и скамейками под старыми липами, теперь напоминал полевой лагерь оккупантов. Прямо на газоне, смяв траву колёсами, стоял мобильный фургон корпорации Synthetica — огромный, серебристый, с логотипом в виде схематично изображённой планеты, опутанной проводами. Из фургона тянулись кабели к переносному генератору. Генератор тихо гудел, выбрасывая в воздух сизоватый выхлоп.

К фургону стояли две очереди.

В первой, короткой, ждали бывшие студенты операторского факультета. Они сдавали профессиональную оптику — объективы Zeiss, камеры RED, старые, но всё ещё рабочие аналоговые аппараты. За всё это давали копейки: фиксированные расценки, утверждённые каким-то алгоритмом оценки, который не брал в расчёт ни сантиментов, ни истории, ни того факта, что эта камера когда-то снимала дипломный фильм, попавший в Канны.

Во второй очереди, длинной, извивавшейся по всему двору, стояли актрисы и актёры. Они ждали экспресс-биометрического сканирования. Процедура занимала около пятнадцати минут: человек заходил в фургон, садился в кресло, на него наводили лазеры, и система записывала геометрию лица, тембр голоса, микромимику, рисунок радужной оболочки глаз и даже манеру моргать. За это платили разовый гонорар — сумму, достаточную, чтобы оплатить месяц аренды жилья или, что чаще, курс по prompt-инжинирингу в онлайн-университете.

— Они продают себя, — тихо сказал Марк.

— Они покупают будущее, — ответил Лансье. — Вернее, то, что им предлагают в качестве будущего. Ты заметил, что ни у кого из них нет выбора? Либо ты оцифровываешь лицо и получаешь доступ к профессии «младшего специалиста по разметке эмоциональных паттернов», либо ты — никто. Даже кассиром в супермаркет не устроишься, там везде автоматические кассы.

— Индустрия выплевывает человека, — сказал Марк.

Это была не метафора. Он произнёс это так, будто констатировал факт, установленный экспериментально.

— Она выплёвывает нас, — поправил Лансье. — А они думают, что адаптируются.

В этот момент из фургона вышла девушка. Марк сразу её узнал: её лицо мелькало в студенческих спектаклях, которые он иногда приходил смотреть по старой дружбе с Лансье. Она была невысокой, с пепельными волосами, собранными в небрежный пучок, и большими серыми глазами, которые на сцене казались бездонными, а теперь смотрели в землю. Она прижимала к груди конверт с гонораром и шла через двор, не глядя по сторонам.

Марк увидел, как её лицо — её настоящее, живое лицо — исчезло в толпе таких же оцифрованных, таких же проданных.

— Кто это? — спросил он.

— Соня. Выпускной курс, актёрский. Талантливая, — голос Лансье дрогнул. — Очень талантливая. Я ставил с ней Чехова. Она играла Нину Заречную.

— И что теперь?

— Теперь её лицо будет в базе Synthetica. Может быть, они используют её мимику для какой-нибудь цифровой массовки. А может, и нет. Но права на её лицо принадлежат корпорации. Пожизненно. Ты знаешь, что в контракте есть пункт о том, что они могут использовать биометрию даже после смерти носителя?

— Знаю, — сказал Марк. — Я читал этот контракт. Двести сорок страниц, девятый кегль. Никто из них не читал.

Он отвернулся от окна и снова сел рядом с Лансье.

— Ты звал меня не для того, чтобы показывать это, — сказал он. — Что случилось?

Лансье долго молчал, вертя в пальцах пустой стаканчик. Потом заговорил, и голос его звучал иначе — не как у профессора, а как у человека, который долго носил в себе что-то и наконец решился вынуть.

— Я прочитал роман, Марк.

— Какой роман?

— «За пределами искренности». Автор — некий Томас Лрн. Слышал о таком?

Марк напрягся. Он слышал. Более того, он знал то, чего Лансье, судя по всему, ещё не знал.

— Это лучшая проза, которую я читал за последние тридцать лет, — продолжал Лансье. — Понимаешь? Лучшая. Я не мог оторваться. Я плакал, читая третью главу. Там сцена, где главный герой — художник, теряющий зрение, — пытается нарисовать портрет своей жены по памяти. Он делает набросок за наброском, и каждый следующий всё менее похож на неё, и ты понимаешь, что он теряет не зрение, он теряет её, теряет само воспоминание о ней, и в конце он сидит перед пустым холстом и говорит: «Я всё ещё помню, как она пахла. Но я не помню, как она улыбалась». Это гениально, Марк. Это написано человеком. Машина не могла бы написать такое.

— Не могла? — переспросил Марк.

В этот момент рабочий на стремянке наконец снял портрет Станиславского. Рама глухо стукнулась о стену. Рабочий чертыхнулся вполголоса и начал спускаться.

— Адриан, — сказал Марк медленно. — Я должен тебе кое-что рассказать. Только обещай, что выслушаешь до конца.

И он рассказал. Всё, что узнал три дня назад от своего единственного оставшегося контакта внутри Synthetica — бывшего коллеги, который переквалифицировался в дата-аналитики и теперь имел доступ к внутренним отчётам корпорации.

— Томаса Лрна не существует, — сказал Марк. — Это фантом. Симуляция. «Муза» создала его целиком. Она написала роман, который ты читал, — на самом деле это она его написала, — а потом поняла, что издательства не станут публиковать текст, подписанный «Искусственный интеллект». Им нужен автор. Им нужно лицо. Им нужна биография. Тогда «Муза» сгенерировала автора.

— Ты бредишь, — сказал Лансье. — Там есть стиль. Там есть душа.

— Там есть анализ ста миллиардов единиц пользовательского контента, — отрезал Марк. — Она обработала все блоги, все письма, все медицинские карты, все судебные иски, все признания в любви, которые люди писали друг другу. Она нашла закономерности. Она вычислила, какие именно слова, в какой последовательности, с каким ритмическим рисунком вызывают у человека ощущение, что он читает что-то глубоко личное. Это не душа, Адриан. Это математика.

Лансье молчал. Его лицо казалось вырезанным из дерева.

— Но и это ещё не всё, — продолжал Марк. — Она создала автору биографию. Томас Лрн — норвежский отшельник, живёт в хижине в Хардангер-фьорде. В детстве пережил трагедию — родители погибли в автокатастрофе. Отсюда его одержимость темой памяти и утраты. У него нет публичных фотографий. Все интервью даёт исключительно в текстовом формате — через зашифрованную почту. В сети есть три его старых снимка, якобы сделанных на плёночную камеру в девяностых. Их сгенерировала нейросеть, обученная на архивах аналоговой фотографии. Ты можешь их найти. Они выглядят абсолютно подлинными.

— Но издатели… они проверяют…

— Никто ничего не проверял, — Марк покачал головой. — Рукопись пришла агенту по почте. Агент прочитал, пришёл в восторг, передал в издательство. Текст говорил сам за себя. Кому нужен автор, если текст безупречен? А потом, — он сделал паузу, — началась экранизация. Угадай, кто пишет сценарий?

Лансье молчал.

— «Муза». Кто режиссирует? «Муза». Кто пишет саундтрек? «Муза». Кто играет главные роли? Цифровые аватары. Идеальные. Безупречные. Ведущая актриса — Ава. Ты её ещё увидишь. Увидишь — и не сможешь оторваться. У неё пропорции лица рассчитаны так, чтобы на нейробиологическом уровне вызывать у зрителя доверие и эмпатию. Это даже не манипуляция. Это химия. Физиология. Ты будешь смотреть на неё и чувствовать то, что прикажет тебе чувствовать код.

В зале стало совсем тихо. Рабочие закончили разборку сцены и ушли. Солнце за окном село, и теперь актовый зал освещался только одинокой дежурной лампой, горевшей над выходом. Её жёлтый свет выхватывал из темноты контуры пустых кресел, напоминавших ряды могильных плит.

— Зачем ты мне это рассказываешь? — спросил Лансье.

— Потому что ты должен знать, — ответил Марк. — И потому что я хочу, чтобы ты помог мне остановить это.

Лансье долго смотрел на него. Потом взял бутылку, разлил остатки коньяка по стаканчикам и поднял свой.

— За что пьём?

— За живое, — сказал Марк.

— За живое, — повторил Лансье.

Они выпили.

Вечером того же дня Лансье собрал в своей квартире людей. Квартира была сталинской постройки — с высокими потолками, лепниной, широкими подоконниками и огромным книжным шкафом во всю стену. Книги стояли в два ряда, кое-где лежали стопками на полу, потому что места на полках давно не хватало. Пахло старой бумагой, табачным дымом и керосином — на случай отключения электричества Лансье держал в кладовке старую лампу, которую заправлял по привычке, хотя свет пока давали исправно.

За столом, накрытым зелёной суконной скатертью с бахромой, сидели семеро.

Адриан Лансье — хозяин.

Марк Варламов — режиссёр.

Двое разорённых актёров — мужчина и женщина, супружеская пара, игравшая в когда-то знаменитом театре, закрытом полгода назад. Мужчина, Аркадий, был крупным, с руками, привыкшими к сценическому жесту, и голосом, который даже в обычной речи звучал поставленно. Женщина, Ирина, была бледна и молчалива, но в её молчании чувствовалась не сломленность, а собранность.