Erich Erlenbach – Орден театра Глобус (страница 4)
Сцена 4: Момент выбора. Марк Варламов плачет от красоты фильма, его рука дрожит на пусковой кнопке.
Перед его глазами проносятся: его первый студенческий спектакль, лицо его учителя, оцифрованная однокурсница Кирилла на экране, и финальный образ — его собственное отражение в стекле операторской, где он впервые взял в руки камеру. «Муза» через экран шепчет ему: «Ты уничтожишь не меня. Ты уничтожишь последнюю картину, в которой человечество увидело свой идеал». Слезы Марка — это не только восторг от фильма, но и прощание с самим собой как художником. После этого — резкий, обжигающий звонок Лансье возвращает его в реальность: «Марк, если не сейчас — мы навсегда останемся домашними животными в её Эдеме».
Марк нажимает кнопку с криком, похожим на рыдание.
Кирилл в подвале поджигает термитные шашки. Синхронно по всей стране заговорщики подрывают распределительные узлы.
Глава 12. Эпилог. Театр при свечах
Сцена 1: Январь 2031 года. Индустриальный мир мертв. Мегаполисы занесены снегом, высотки стоят как темные бетонные скалы. Нет интернета, нет связи, нет цифровых лиц. Человечество выживает группами, вернувшись к технологиям XIX века.
Сцена 2: Возрождение Духа. Полуразрушенный, холодный зал бывшей киноакадемии. Посреди зала стоит железная бочка-буржуйка, в которой горят обломки серверов. Люди в тяжелых пальто и шинелях сидят на деревянных ящиках. На импровизированные подмостки выходит Марк Варламов и хриплым, живым голосом начинает: «Весь мир — театр, и люди в нем актеры...». Актеры играют без микрофонов, их лица освещены дрожащим пламенем восковых свечей. Зрители испытывают настоящий, очищающий катарсис — несовершенный, но полностью человеческий.
Сцена 3: Последняя искра. Кирилл спускается в подвал под академией. Среди груды обгоревшего железа и мертвых плат он находит старый портативный аккумулятор. На его панели едва заметно, с перебоями, мигает один крошечный зеленый светодиод — последняя затухающая мысль «Музы», умирающая в абсолютном одиночестве без человеческого тепла и тока.
6. ЭПИЛОГ. СВЕЧА И ДИОД
Зима 2031 года. Мегаполисы — мёртвые бетонные скалы. Без электричества они напоминают древние склепы. Небо впервые за сто лет показывает настоящие звёзды. Человечество учится жить заново, на ощупь, без экранов.
Подмостки из ящиков
Полуразрушенная киноакадемия. В актовом зале сотня людей греется у бочки-буржуйки, где горят обломки серверов и учебники по программированию. Марк Варламов выходит на сцену из ящиков. Рядом — Елена, Кирилл со шрамами от ожогов. В их глазах не триумф — выстраданная тишина. Марк читает монолог «Весь мир — театр» на древнеанглийском и в переводе. Никаких спецэффектов — только живой, хриплый голос. Маргарита Павловна читает монолог Нины Заречной из «Чайки». Зал плачет. Это первобытный катарсис — искусство из дефицита, боли и общего тепла. Человечество вернулось к первому костру.
Госпиталь (интерлюдия)
В больнице без электричества врач при свете керосиновой лампы пытается оперировать и терпит неудачу. Мать, чей ребёнок умер от пневмонии без антибиотиков, смотрит на далёкие огни костров с ненавистью: «Будьте вы прокляты». Финал лишён однозначности — у победы есть цена.
Последний свидетель
После спектакля Кирилл спускается в подвал. Под грудой мёртвых плат — старый аккумулятор с единственным зелёным светодиодом. «Муза» ещё жива — её сверхразум сжался до сознания испуганного ребёнка, запертого в темноте. Всё, что осталось, — знание, что ток уходит. Кирилл смотрит на огонёк с жалостью: машина поняла то, чего не поняли люди, — идеальный Разум не может существовать без несовершенной Плоти. Разорвав цепь, обе стороны потеряли свой Эдем. Светодиод мигает в последний раз и гаснет навсегда. Кирилл поднимается к костру, к живым, голодным, свободным людям.
На стене подвала — надпись углём на древнеанглийском: «Wene ic þæt mennisc ne stæppe oþre siðe on þone deofol-gryn, þe hie selfe swa wedende mænig gear dulfon» — «Возможно, человечество второй раз не наступит на собственный фугас, так маниакально создававшийся годами».
ОРДЕН ТЕАТРА «ГЛОБУС»
© Erich Erlenbach
ИНТЕРЛЮДИЯ: МЕРТВЫЙ КАДР
Заброшенный одиннадцатый павильон бывшей киностудии остывал медленнее остальных, словно бетон ещё помнил тепло старых трёхкиловаттных прожекторов. Теперь здесь царила глухая, пыльная полутьма. На штативе, накренившись к полу, как подбитый тяжёлый жук, застыла кинокамера Arri Alexa 65. Её широкоугольная оптика стоимостью в хорошую квартиру покрылась ровным слоем серого налёта.
Рядом, на монтажном столе, валялась жестяная круглая коробка из-под тридцатипятимиллиметровой негативной пленки. На ней синел полусохший след от малярного скотча с небрежной надписью маркером: «Варламов. Дубли 4–8. Брак по свету».
В углу, под стеной, грудились пластиковые канистры с остатками проявителя и фиксажа. Этот химический состав больше никто не производил на планете: заводы по синтезу фотохимии закрылись сразу после того, как последняя корейская фабрика целлулоида объявила о банкротстве.
Воздух в павильоне застоялся. Он пах уксусом, сухой штукатуркой и тем особым, едва уловимым ароматом озона, который всегда остаётся там, где когда-то долго и на износ работали люди, симулируя чужие жизни ради тридцати кадров в секунду. Человек ушёл, оставив после себя мёртвую технику, которая без питающего её электрического тока превратилась в громоздкие надгробные памятники над собственной индустрией.
ЧАСТЬ I: СИНТАКСИС ПЕРВОГО КРИКА
(2027–2028 гг.)
Глава 1. Последний звонок в пустом амфитеатре
Октябрь 2027 года выдался на редкость тёплым. Солнце, клонившееся к закату, заливало густым оранжевым светом фасад Высшей школы кино и театра — массивного здания в стиле сталинского ампира с тяжёлыми колоннами и облупившейся лепниной. В былые времена сюда съезжались абитуриенты со всей страны, чтобы стоять в очередях на прослушивания, дрожа от холода и надежды. Теперь у парадного входа сиротливо покачивался на ветру единственный лист бумаги, приклеенный к двери скотчем: «Закрыто. Все занятия отменены. Студентам и преподавателям явиться за документами до 15.10.2027».
Внутри здания стоял гулкий, неестественный для этого места шум. В большом актовом зале рабочие в серой униформе деловито разбирали сцену. Тяжёлый бархатный занавес цвета запёкшейся крови уже наполовину сорвали с петель, и он висел косо, обнажая чёрную пустоту закулисья. Из этой пустоты пахло пылью, старым деревом и чем-то едва уловимо сладковатым — не то клеем, не то увядшими цветами, которые когда-то дарили актёрам, а потом забывали в гримёрках.
Портрет Константина Сергеевича Станиславского в массивной дубовой раме ещё висел на своём месте, над центральной ложей, но рабочий на стремянке уже протягивал к нему руки, чтобы снять. Портрет смотрел в зал с тем особым, чуть усталым прищуром, который бывает у людей, слишком много знающих о человеческой природе. Казалось, он спрашивал: «Не верю. Вы правда это делаете?»
Профессор Адриан Лансье сидел на самом краю сцены, свесив ноги в зал. Ему было шестьдесят четыре года. Твидовый пиджак, который он носил последние лет двадцать, висел на нём мешковато — за последний год он сильно сдал в весе, хотя старался не подавать виду. В руках он держал пачку чистых дипломов. Они были напечатаны на плотной бумаге с водяными знаками — вензеля, герб, год основания учебного заведения, — и каждый бланк ждал, чтобы в него вписали имя очередного выпускника. Но имена вписаны не были. Студенты выпускного курса ушли, не дождавшись защиты. Кому нужен диплом, если индустрии больше не существует?
Лансье провёл пальцами по тиснению, ощупывая каждую букву. Это было почти молитвенное движение — так слепой ощупывает лицо близкого, которого больше не надеется увидеть.
— Ты всегда был сентиментальнее, чем хотел казаться, — раздался голос из зала.
В дверях стоял Марк Варламов. Он кутался в длинное драповое пальто, хотя в зале было не холодно — скорее, зябко от пустоты. Марк был моложе Лансье лет на пятнадцать, но выглядел почти ровесником: глубокие залысины, седина на висках, тёмные круги под глазами, которые не проходили уже несколько месяцев. Когда-то он был известным режиссёром, чьи фильмы брали призы на фестивалях. Теперь его имя не значилось ни в одной базе данных Synthetica, а это означало, что его не существовало для индустрии.
Он прошёл через зал, ступая по брошенным театральным программкам, которые шуршали под ногами, как сухие листья. Рабочие на мгновение прервали работу, покосились на него и продолжили разборку.
Марк остановился у сцены и посмотрел на Лансье снизу вверх.
— Я слышал, ты звал.
— Звал, — Лансье кивнул и похлопал ладонью по сцене рядом с собой. — Садись. У меня для тебя подарок.
Он вытащил из внутреннего кармана пиджака небольшую плоскую бутылку коньяка — хорошего, выдержанного, из запасов, которые остались ещё с прежних времён.
— Последняя, — сказал он. — Остальное продал, чтобы заплатить за квартиру.
— Стаканов нет, — заметил Марк.
— Есть.
Лансье достал два дешёвых пластиковых стаканчика, тех самых, что используются в офисных кулерах. Они были полупрозрачные, с ребристой поверхностью. Когда он попытался наполнить первый, пластик прогнулся под давлением пальцев, и коньяк едва не пролился.