Eny Gyoss – Просить себя (страница 2)

⎯ Ну-у, это я помню, ⎯ согласился Эрн, ⎯ из истории с Игнатом.

Мо кивнул в ответ и добавил: ⎯ Стало быть, вера их в том, чтобы не просто ублажать и восхвалять Большее да покланяться ему, но ⎯ взрастить его в себе, дабы ему подобным стать. Кайчи верят, как и Михаил, что можно дверь в сердце своём отворить, – ту, через которую Единый войдёт в тебя. Потому… – дедушка сделал паузу, – умеют они по Пути своему идти, на него опираясь, – на Большее, что в нём пребывает.

Эрн долго молчал, размышляя над словами дедушки. Треск разгоревшихся дров в печи, тепло, заполнившее избу, душевный разговор о тайном… – всё это вызвало в душе его неведомое и очень сильное чувство: что и он здесь пребывает на своём Пути, и тоже един с ним. Он долго наслаждался этим чувством, пока невесть откуда взявшийся вопрос не нарушил внутренний покой:

– А вот скажи… в который раз слышу от тебя, будто у себя просить надобно, когда трудно али ответа не видишь. Вон и Михаил твой о том же сказывал. Как же понимать это? Отчего-то мне нынче вопрос сей в голову пришёл, покуда вокруг избы хлопотал.

Мо развернулся к воину:

– Отчего-то в голову пришёл?

– Ну… – замялся воин, – покуда ты у Светлоликого прибирался, я тут в раздумьях пребывал: отчего чудного да непонятного вокруг меня нынче столь много набралось. Да так много что… – Эрн с досадой махнул рукой и продолжил, – речи твои уж больно мудрёны: не ответы, а скорее загадки, куда более мудрёные. Трудно мне вот так сразу ко всему необычному, что вокруг тебя витает, привыкнуть. Не совру: хоть и интересно до жути бывает. Вот, размышлял я, размышлял покуда вокруг избы убирался, да отчего-то у самого себя и спросил: как же мне столь нового да небывалого в себя вместить? А тут раз и как будто ответ рядом на полке лежал, словно сам себе и ответил!

Воин прервался на миг, глубоко вздохнул, словно воздуха ему не хватало. – Вот и ответ был таков: мол, принять небывалое не можешь, оттого что воздух выдохнул, а ты возьми да вдохни поглубже; глядишь, и вберёшь в себя всё непривычное, что к тебе подступило; ведь оно желанно тебе, чего греха таить!

Тут и вспомнил про то, как ты сказывал, что себя просить надобно, когда невмоготу станет. Вот пока вокруг избушки хлопотал, всё вдыхал да вдыхал небывалое ⎯ ну-у, не ртом, а будто в себя вместить норовил. И, знаешь, как-то полегчало мне, спокойнее что ли стало, да уразумел, что оно – во мне уже, и, стало быть, моё тоже.

Эрн замялся, подыскивая нужные слова: – Хм, даже объяснить всё то непросто. Диву даюсь, как то тебе удаётся всякий раз слова подбирать нужные.

Лицо дедушки озарилось довольной улыбкой:

– Вот и дивно, вот и ладненько, что сам себе ответил, да ещё так, как и я б, пожалуй, не смог. – Мо подошёл и приобнял слегка приунывшего друга. – Я рад за тебя и горжусь твоей стойкостью и желанием во всем разобраться! И поверь, ты всё сдюжишь, всё одолеешь; я в том ни капельки не сомневаюсь! Пожалуй, расскажу тебе одну историю.

Мо умостился поудобнее на своей лежанке и начал свой сказ:

– Был со мной один случай на Руси. Отправился я из киевских окраин в сторону Московии – на северо-восток ⎯ да и забрёл в места почитай вовсе безлюдные. Осень на исходе ⎯ зимние холода вот-вот нагрянут. Дороги так развезло, что с трудом пробирался. Всё лесом идти старался, коли можно было. Лес в тех местах – то чаща, то – поле, и ни одной мало-мальской деревеньки по пути! А дело уж к вечеру ⎯ как бы в лесу не пришлось ночевать.

К небольшой речушке вышел по дороге. Тут и вспомнил: сказывали мне на прежней стоянке, что где-то у реки деревенька есть, коли дороги держаться. Стал искать, а той всё нет и нет. Я уж расстроился: вдруг пошёл не так. Тем временем шибко похолодало, ветер пронизывающий. Гляжу, дождь собирается. «Эх, – думаю, – придётся ещё и шалаш сооружать!»

Иду, место подходящее присматриваю, как вижу, дом стоит недалеко от реки. Хорошая изба такая: большая, да постройки вокруг разные. «Неужто повезло?» – подумал да шаг ускорил.

Вроде и рукой подать, но покуда шёл, солнце уж и село. Иду, а ветер прямо в лицо, да такой холодный! Тут и дождик начал моросить, да всё сильнее и сильнее.

Подошёл к дому, вижу: свет горит в оконце. Собаки залаяли. Постучался. И тут дождь как дал! Я к двери прижался всем телом, чтоб не промокнуть вовсе – сверху козырёк небольшой, – а сам жду, когда дверь-то откроют.

Открылась родная! Стоит мужик предо мной да на меня с подозрением глядит: «Кого это тут на ночь глядя принесло?» Живенький такой мужичок-то, глаз пронзительный, хоть и не молод уж: морщины лица не пожалели.

– Не пустишь, добрый человек, странника переночевать да обогреться? – говорю робко, – в долгу не останусь. И в лесу переночевал бы, да ненастье нынче.

Тот ещё раз оглядел меня сверху донизу. А я стою под дождём да улыбаюсь ему, будто родному. Борода у меня уж выросла шибко великая, да накидка поверх длинная – не иначе монах странствующий. Тот и молвит:

– Не монах, часом?

– Нет, – говорю, – странник я. Через места сии в города русские путь держу.

– Ну, заходи, коли человек хороший, – ответил тот и вмиг сменил настороженность на улыбку добрую. ⎯ Я – Игнат.

– Алексеем буду, – поклонился в ответ.

– Сымай с себя всё, а я щас вернусь, – говорит, – надо бы от дождя кое-что укрыть.

Зашёл я, огляделся. В доме прибрано, тепло и уютно: всюду рука хозяйская видна. В печи дрова трещат вовсю, душу греют. Смотрю с печи два мальчугана смотрят на меня, да женщина с полатей слезает, с любопытством глядит на меня, – хозяйка, видать.

– Входи, мил человек, да сымай одёжку мокрую, – засуетилась хозяйка, взяла у меня шапку и накидку, насквозь промокшие, – Марией меня кличут.

Тут и хозяин вошёл. Скинул с себя намокшую плащаницу, огляделся, будто думая, куда путника приладить. А сам довольно руками потирает, показывая, что замёрз. В избе-то тепло, отчего меня тотчас и разморило. Мужик лишь поглядел на хозяйку молча – видать, за многие годы без слов понимают друг друга – и та спешно стала на стол накрывать: достала чугунок с печи, миски, ложки разложила, хлеб порезала…

– Что ж, присаживайся, Алексей, странник ты наш, – говорит, – отведай с дороги ужина, ещё тёплого. Мы завсегда странникам рады.

Большой стол с двумя скамьями стоял у маленького окошка прямо напротив входа в избу.

– Замёрз, поди, с дороги, – хозяин всем своим видом показывал доброжелательность, – давай-ка, иди туда, там теплее будет. А мы уж согретые. – Улыбнулся Игнат, показывая на лавку, что ближе к печи.

Расположился я на скамье ближе к теплу. В мутном окошке уже мелькали вспышки молний и слышалась громкая дробь от падающих капель. А за спиной у меня весело трещали дрова. Домашнее тепло располагало к душевной беседе.

*

Прям как мы нынче сидим с тобой, – улыбнулся дедушка, встал набрал из ведра воды и долил в котелок на печи.

– Вот-вот, ты так сказываешь, а я будто там, в избушке у Игната сижу на скамье, – засмеялся Эрн. – Ну-ну, давай, сказывай что ж там дальше было.

Мо выглянул наружу, впустив холодный клуб воздуха.

– Ухх, мороз нынче схватится! – с удовольствием заключил он, потирая ладошки. – Ну да ладно, слушай дальше:

⎯ Хоть и не голоден я, но гостя нежданного уважу. – Игнат достал из-под скамьи и поставил на стол приличный кувшин, как оказалось – с хмельным питием. На его добродушном лице уже не осталось и следа какого-либо недоверия. По всему видно было: человек он, дюже соскучившийся по общению, в особенности, такому – с человеком незнакомым, издалека пришедшим.

Хозяева вновь незаметно обменялись взглядами, и женщина тут же обмякла вся, лениво зазевала:

– Игнатушка, вы уж тут ужинайте, а я дюже утомилась нынче – пойду отдыхать, – мягко сказала она мужу, – завтра дел – невпроворот. Ты ж не забудь с утречка… – она кивнула ему, напоминая о чём-то своём.

– Да-да, Марьюшка, не волнуйся, коли чего гость подсобит, – Игнат с вопросом посмотрел на меня, будто проверяя.

– Верно, хозяюшка, – отвечаю не раздумывая, – подсоблю во всём.

А Игнат-то на голову меня ниже, да в плечах меньше; стало быть, думаю, к месту я оказался.

Мария забралась наверх, откуда спустилась и закрылась небольшой занавеской.

По взгляду Игната я быстро сообразил – мужик настроен на долгое и тесное общение. Он неспешно наложил себе в миску овощей и подвинул мне чугунок:

– Отведай-ка, Алёша, щей, что моя Марьюшка готовит! Обещаю – в чугунке ничего не останется опосля тебя. Да хлебушка нашего… – он подвинул миску. – Кушай, не стесняйся. Я-то уж сыт, потому лишь чуток себе положу, а вот наливочки своей ягодной отведаю вместе с тобой. Посидим, потолкуем… – он протянул мне чарку. – Как же ты, мил человек, забрался-то сюда? И как тебе дороги здешние?

– Да дороги уж развезло все, – отвечаю с усмешкой, – телеги уже не ездят, а снега ещё нет. Я больше лесами, лесами. Деревню искал, да вот набрёл на твой дом. А ты как тут поживаешь ⎯ в уединении таком?

– Да… – махнул рукой Игнат, – я тут сам по себе… сам себе хозяин. У меня – своя земля пахотная ⎯ не монастырская. И всё сам, всё сам. Работы много, тяжело, но справляюсь. Нам хватает. Зато спокойно здесь. Редкий человек заберётся в наши места. Я уж не стал дорогу телегой разбивать, чтоб никто нос сюда не совал. Сам-то знаю, как проехать, коли надо. И когда место для избы искал, от дороги ушёл подальше, иначе забот не оберёшься. Сам знаешь – всяк люд бывает. А тут им делать неча, они-то больше вокруг дорог снуют. Хотя, помощник бы не помешал, но как-то не везёт мне в этом. Не желает никто работать, вот ведь как! Бывали тут… Поработают малёк, наберут добра да сбегают. Двое уж таких было. Украдут что-нибудь да и ищи-свищи. В деревне, – там не так, а здесь – живёшь себе один. Правда, жил тут недалеко один бобыль, безземельник, и чем только жил, не знаю, да съехал: в монастырь подался.