Eny Gyoss – Просить себя (страница 1)

Eny Gyoss

Просить себя

На Руси

Вот уж который день ледяное ненастье не отпускало землю кайчей. Друзья выбирались из дома только чтобы набрать дров из дровника – благо заготовлено было немало.

– Надобно б мне в избушку Светлоликого шамана сходить, – вдруг забеспокоился Мо, – дух Харуна уважить, прибраться малость

– А что, там не живёт никто? – Эрн прервал свои хлопоты по уборке избы.

– Не живёт, – ответил Мо, – как покинул шаман сей мир, хижина его местом Силы стала.

– Неужто там прибраться не кому, коли место столь знатное?

– Видишь ли, Эни, в иных местах, редких, только шаману пребывать дозволено; вот и ждёт место то меня. Слышу, как зовёт.

– Как так «зовёт»? Ты ж почитай избу не покидал, вон, который день затворниками у печи сидим! Хотя… – Эрн присел на край скамейки. – По мне так вовсе неплохо нам тут, в заточении эдаком: сыты да согреты, – довольно улыбнулся он. – Верно сказывал: добрый народ, кайчи, щедрый и усердием сполна наделённый. Вон дров тебе натаскали сколько!

Эрн, преисполненный радостью, похлопал и погладил скамью, будто старого друга.

– Да ну! Что, так прямо и «зовёт»? – будто вспомнил он, с чего начал и с удивлением посмотрел на дедушку, ожидая какой-нибудь чудный ответ ⎯ глядишь, и беседа заладится.

– Дак нынче и призвало… ночью, – буркнул Мо, немного озабоченный и принялся собирать походный мешок.

– Да как же ты пойдёшь-то без ледоступов?! – Эрн вскочил с лавки и подошёл к дедушке, разглядывая, что он там берёт с собой в дорогу. – Ты погляди только, сплошной лёд вокруг и уж какой день не отпускает! Поди и пару шагов не пройти: повсюду ямы да горки. Пережди уж.

И тут за стеной раздался грохот падающих жердей.

– О! Вот те на! Наши псы сторожевые опять кого-то зацепили, – воин не смог удержаться от смеха. – Вот уж и правда не жерди, а стражники неусыпные!

В распахнувшийся проём протиснулась голова кайча.

– Великий шаман, позволь посетить жилище твоё! – охрипшим тонким голосом кайч с трудом выговаривал слова на языке русичей вперемешку с родным.

Мо тут же подошёл к проёму и помог поднять шкуру:

– Да, прошу в дом пожаловать!

– Я – Аймо, – кайч поклонился – сначала Мо, затем – Эрну.

– Я тут… от дедушки Мун Ги, – замялся кайч, – он передал вам это.

Аймо снял со спины увесистый мешок и положил у печи, после чего, вновь откланявшись, спешно покинул избу. Снаружи снова донёсся грохот падающей жерди. Друзья рассмеялись уже вдвоём.

– Какие то волшебные жерди! Кто б не пришёл, непременно сообщают! И даже о том, кто покидает нас, докладывают! – Громко смеясь, выдавил из себя Эрн.

Но тут лицо его резко изменилось: теперь оно выражало не то испуг, не то удивление. Мо с вопросом уставился на Эрна, даже рот чуть приоткрыл:

– Ну что опять стряслось?

– Дак… – Эрн озадаченно почесал затылок. – То ладно, что не ведаю, на кой всякий раз ставлю эти жерди к стене; и то, что они падают от малейшего прикосновения – тоже ладно – нынче лёд везде, – но объясни мне тогда… – Эрн на мгновение застыл в своём вопросе: – Отчего не посыпались они, когда такой дикий ветер гулял вокруг избы, завывал тут да брёвнами скрипел?! Они ж простояли всё то время как ни в чём не бывало!

Быть того не могёт! Я ведь сам видел, как снежная пурга – просто невообразимая, безумная – кружила вокруг избы с диким свистом! А жерди-то, столь чуткие ко всему, так и остались стоять! А? Как так? Живые они что ль?!

Воин тревожно заходил взад-вперёд, вспоминая былую ночь.

– Не-е-е-т… никак такое быть не могёт! Что тут вообще деется-то, а? Скажи мне, Мо, не молчи, иначе я и вовсе умом двинусь со всеми этими чудесами твоими! Вот как повёлся с тобой, так впору и с ума спрыгивать, как с телеги на ходу! И все объяснения твои ⎯ всё одно в головёнку мою не вмещаются!

Эрн резким движением набрал из ведра кружку воды и выпил всю, не отрываясь; потом сел на лавку и уставился на мешок, принесённый кайчем:

– Бьюсь об заклад… поди и тут какая-нибудь чудинка имеется, – нервно хихикая, воин потянулся к мешку.

Сначала вытащил лукошко с провизией и бережно поставил на стол. Кажется, никакой неожиданности не случилось, и он с облегчением и вздохнул, даже обрадовался, предвкушая сытную трапезу. Но как только снова заглянул внутрь, будто испугался и, бросив мешок, вскочил со скамьи и порывистым шагом подошёл к печи:

– Ну вот, я так и знал! – сердито бросил в сторону мешка.

– Ты только надумал в избу Светлоликого отправиться, а тут, как по хлопку, рраз, и на те вам ледоступы!!! – Эрн поднял руки вверх и возбуждённо похлопал в ладоши. – Я или верно уж с ума своего съехал, иль со своим разумением по разным дорожкам разошёлся? Да разве ж можно так много чудного на одну телегу грузить?! Так и колёса отвалятся!

Воин качал головой – не то с досадой, не то с негодованием, – а потом забился на лавке в угол поближе к печи и стал что-то бурчать себе под нос. Мо, проникшись состоянием друга, долго не трогал его; отложил в сторону свою одежду, молча достал из лукошка съестное и стал хлопотать у стола, то и дело поглядывая на него.

В конце концов Эрн успокоился, а как взглянул на стол, будто и забыл вовсе о том, что так распалило душу его.

– Хорошо быть шаманом! – уже снова довольный, он сел за стол и жадным взглядом попробовал всё, что там было.

Дедушка недовольно нахмурился:

– Быть шаманом – тяжёлая ноша, Эни, и не всякому унести её! Ну да ладно… – кратко высказавшись, он посмотрел на воина своими добрыми глазами, потёр ладошки и скомандовал: – Ну что, поехали!

Ели молча. Дедушка не очень любил разговаривать, когда «смаковал» что-либо с душой приготовленное, хотя с Эрном редко это удавалось. В этот раз воин оказался не шибко разговорчивым: кроме восторгов и похвал ничего более не говорил. А по окончании трапезы спешно убрал со стола, позволив дедушке полежать на скамье, после чего расположился на своей, прильнул спиной к стене и глубокомысленно уставился в потолок.

– Ну так и иди к Светлоликому, убраться ж надо, коли ледоступы тебе принесли.

Мо неспешно достал из мешка нехитрое приспособление, одел на ноги покрутил туда-сюда:

– Ладные, с душою сделаны! Ну, думаю, недолго там пробуду, ты тут один не скучай. – Мо неспешно накинул на себя тёплую соболиную шубу и уже в проходе, развернувшись к Эрну, добавил: – Если что, в мешке и для тебя ледоступы лежат, – развернулся и скрылся за накидкой.

…Снаружи раздался грохот падающей жерди…

Воин не удержался и рассмеялся. Потом встал и заглянул в мешок: «Надо же, и про меня не забыли! – Повертел в руках новенький нехоженый ледоступ. – Пойду-ка жерди к избе верну, а то без них как-то и не по себе уж».

В ледоступах передвигаться оказалось куда легче, оттого Эрн успел многое вокруг избы поправить.

Мо вернулся только к вечеру. Потрапезничав и оживив почти потухшую печь, друзья с прихлёбом попивали дышащую терпким горячим ароматом дедушкину настойку.

– А кто таков этот Мун Ги? – неожиданно спросил Эрн.

– Мун Ги?! О-о! – дедушка преисполнился величайшим почтением. – Это – здешний собиратель и хранитель всех обычаев, поверий, легенд и всего, что когда-либо в племени кайчей случалось. Скажу тебе, преинтересный человек! Сам Харун приглядел его, когда тот молод был и умом цепким да памятью редкой отличался. А ещё он рассказчик на редкость умелый. Да ты ещё с ним познакомишься, непременно познакомишься! Думаю, он тебе по душе придётся; к тому же он и язык русичей знает, хоть и похуже, чем Хосётэ.

Немного помолчав, Мо добавил: – Мун Ги всё знает, оттого и каждый кайоч полон историй, на коих всё племя зиждется. Но истории те непросты, Эни, – дедушка сверкнул своими хитрыми глазами, – они каждому кайчу опору дают невидимую, но прочную; оттого каждый здесь, аки камень драгоценный, а народ – дивному узору, из них сложенному, подобен. Так что рот не разевай, да внимательней будь, покуда средь люда здешнего ходить будешь, да с жизнью кайчей знакомиться.

– Хм… – Эрн заёрзал на месте. – И что, они… о Большем ведают?

– Ведают, – закивал Мо, – в каждом из них оно живёт и всяк здесь опору в Большем в себе имеет.

– Ну-у-у… не спорю, люди добрые, забавные… – протянул Эрн. – Хотя… мне ведь о тебе тоже такого порассказали, когда к тебе отправился! А как глянул на тебя ⎯ такой обычный дедушка. Может и они…

Мо захихикал:

– У порядка нашего огромное лицо ⎯ одно о себе заявляет, потому других не слышит и не видит.

– Ага, помню твоего шорника, – улыбнулся Эрн.

– Оттого, – продолжил Мо, – самый слабый завсегда самым сильным желает быть… хотя бы выглядеть… и более всех о себе заявляет. Кто и вправду силён, о том не заботится. Мудрый старается выглядеть слабее, чем есть в самом деле. Любящий мудрец Большему подобен: готов стать слабым ради того, чтобы другие сильнее стали.

Так и кайчи ⎯ не пыжатся, чтоб себя возвысить. Я ведь открыл тебе душу свою, вот и потрудись, чтобы и они открылись.

– Ой, дивны слова твои! – Эрн окончательно сполз на лавку. – А в чём, скажи мне, вера здешняя от иных отлична? Что за Бог али Дух для них самый могущественный?

– Тот, что делает их больше, – ответил Мо. – и тот, что благодаря им сам больше становится.

– Хм… – воин громко вздохнул.

– А чего тут не понятно, – ответил на вздох дедушка. ⎯ Вспомни-ка отца Михаила. Он сказал как-то: – Глядя на великую гору, всяк восхищается вершиной её, но мало кто восхищается мощью её основания, без коего вершина не поднялась бы столь высоко. Сразу и не уразумеешь, что Малое в основании всякого величия лежит. И, выбирая между Большим и Малым… выбирая Бога, мы не задумываемся, а что выбирает Бог?