Eny Gyoss – Последний день Петра (страница 3)

Люди отдыхали после тяжёлой работы, а он – почитай, всё время. Лишняя монетка у него редко водилась, потому как всё пропивал. Из дома, что от отца с матерью остался, всё, что можно продать, продал. В лохмотьях ходил, да приворовывал, – то курицу, то пару-тройку яиц стащит у кого, то в сад залезет за яблоками, да репку лишнюю из земли вытянет. Много не брал – боялся, что заметят.

Но люди-то – не дураки – знали, кто по сараям да огородам ночами шарится: ежели что пропало у кого – опять Пётр!.. Более некому. А тот – ни свет, ни заря да на Макаровский рынок пошустрее, покуда соседи только собираются. Продаст по-быстрому и назад спешит. Идёт, да здоровается со всеми, кланяется… да ещё и поможет на радостях какой-нибудь старушке.

Глядишь, к обеду у него уже и монетка лишняя, и закуска. И опять гуляет…

Бывало, соберутся мужики, да отметелят его, как следует. Один раз лошадь пропала. Как всегда, подумали на Петра, да поддали ему хорошенько. Оказалось, не причём он вовсе. Частенько побитым ходил, но зла ни на кого не держал, потому и к нему народ относился со снисхождением. «А, Петро… Да ну его!» – лишь махали рукой. Ругались, но прощали…

Пётр же – слова плохого никому не скажет, прямо зла не сделает… Разве что в огород залезть… Какой-то беззлобный он был, беззащитный даже: набедокурит, а потом – ходит, голову понурив, да с виной на лице… Ходит, глаза прячет: чует ⎯ виноват. И заглаживает: то на огороде у кого работает, то калитку чинит кому, али сарайку… Когда ⎯ заставят, когда обратятся за помощью, а когда и сам напросится.

Правда, делал всё – абы как. Давать ему стоящую работу, всё равно, что ребёнку поручить важное дело… Так и Пётр: либо не доделает, либо сделает так, что неделю простоит его творение, да и развалится. Но – без злого умысла… Просто так получалось у него всё; вроде и желал, как лучше, и даже верил искренне, что делает добротнее иных мастеровитых в деревне.

А вот что-нибудь нехитрое завсегда с радостью делал и частенько сам помощь предлагал. Бывало, сидит у дороги да ждёт, кому помочь. Несёт какая-нибудь старушка ношу тяжёлую, он и возьмётся подсобить… Навалит на себя мешки, сумы, корзины… Тащит, пыхтит, а сам довольный… Разговаривает о том о сём… Всегда – весёлый, доброжелательный… Никогда не унывал. Грех на такого обижаться.

А просить чего взамен стеснялся всегда: коли сами дадут – хорошо, а нет – и ладно… Развернётся и идёт обратно. «Эй, Петро, погоди! – часто кричали ему вслед, – иди, я тебе что-то дам…» То еды, а то и денежку подадут.

А когда ему есть нечего, или на хмельное денег нет, он возьмёт да и залезет к кому-нибудь в сарай или огород.

Бабка Клушка больше всех от него страдала. Как-то залез к ней в сарай, все яйца с насестов собрал, да на рынок понёс. Там его уж многие знали, потому хитрюга старался приезжим побыстренькому за полцены продать или поменять на что. Старуха кинется, а яиц и нет. «Ах ты ж!.. Опять Пётр! Вот ведь бестия окаянная!»

Первым делом – к нему. Пригрозила Клушка, что старосте пожалуется: «Он на тебя управу-то быстренько найдёт!» Так тот сразу: «Давай-ка тебе, баба Клуша, что-нибудь починю: вон у тебя оградка сломана, да ставня висит набекрень… Мужика-то нету – исправить некому». Сделает всё – отработает, одним словом… и туда же.

«Попросил бы – сама б дала, – разводила руками Клушка, – чего же ты втихую норовишь всё?!» – «Да не умею я, баб Клунь, просить, – мялся и краснел Пётр, точно ребёнок, – стесняюсь… стыдно мне…» – «Ох уж, Петро… – причитала та, – залезть – не стесняется, а просить – стесняется!… Вот ведь с чудинкой-то людина! Да ну тебя!» – махала рукой… и прощала. Зато знала – коли надо чего – Петро не откажет. Только бы что попроще: яму вырыть, али мешок тяжёлый донести…

Такой вот был наш Пётр, – развела руками Фрося и с грустью вздохнула.

*

– Хм… – Эрн озадаченно почесал затылок.

– Вот-вот, – засмеялся Мо, почувствовав его смятение.

Он как раз исправил одну из прорех и тщательно перебирал разложенную воином сеть.

– Вот и я тогда сидел на лавке да затылок чесал, глядя на Фросю. Но слушай далее.

Мо с улыбкой погладил свою бороду и продолжил:

Исцеляющая могила

– Как похоронили нашего Петра, – продолжила Фрося, – прошло время – может полгода, может год. Как-то женщина из деревни пришла на могилку мужа. Фёклой её звали. У неё ноги болели, да так, что с трудом до кладбища добралась.

А могилка мужа её, Федота, похороненного раньше, оказалась неподалёку от Петра. Пришла Фёкла, присела возле суженого и давай разговаривать с ним. Вспомнила что-то из былого, всплакнула, под конец достала из лукошка крынку медовухи, развернула узелок с едой, чтоб родную душу помянуть. Выпила, поставила чарку и мужу на могилку, а по пути назад вдруг и задержалась у могилки Петра, недавно погребённого. «Эх, покойся с миром, Петро», – пожелала она ему, проходя мимо. И тут пред нею возник образ его, – весёлый, беззаботный, бесшабашный, робкий, стеснительный… И уж не таким плохим увиделся он ей. «Хм… а ведь, пожалуй, было в душе его что-то особенное…»

Вспомнила, как он пару раз залазил к ней в огород, а потом работал на нём, чтоб вину искупить. Фёкла с удивлением почувствовала: а ведь и вовсе нет у неё зла на него. А потом перед ней длинной чередой пронеслись образы тяжёлой жизни её: вспомнила вдруг, как была маленькой и жила с родителями… свою молодость с мужем… детей своих, родившихся позже… Вспомнила, как им было хорошо вместе… И вдруг Фёкла так растрогалась, комок подкатил к её горлу… и расплакалась сердешная вдруг, да так, как давно уж и не плакала.

Скажи-ка на милость! – делилась мне Фёкла, – пришла к мужу, а сижу над могилой Петра и плачу, аки не в себе – плачу о своём…

Проплакавшись, будто очнулась: «Ой, Пётр, – чего это я на твоём плече расквасилась-то?! Ну Петро-о-о… ну хорош! Ладно, ступай-ступай, Петро! Довольно! – так она всегда ему говорила в былые времена. – Ступай отседа! Не надоедай!.. Э-э-х… земля тебе пухом…»

Собрала вещи, ещё раз попрощалась с Федотом ⎯ да теперь уж и с Петром – и поковыляла домой. Идёт, а в ногах облегчение будто. «Вот чудно-то! – думает про себя, – который год еле хожу, а тут вдруг легше стало… Что за диво такое?..»

Пришла домой, но никому не призналась в том, что пережила – скажут ещё: «Умом тронулась, баба».

Лишь спустя пару дней поделилась о том сестре, что в гости к ней наведалась. «Не поверишь, – говорит, – на кладбище была – к мужу ходила – да по случаю у могилки Петра задержалась… Поплакала рядом с ним… Сама не смыслю, чего это со мной? Вспомнила детство своё, жизнь мою, да как Петра по огородам гоняла… Ох уж, как проплакалась – сама удивилась!

И, боженька соврать не даст – ноги мои отпустило, словно хворь ушла куда! Вот уже третьего дня, как я там была, а ноги не болят, даже не гудят, как прежде… И ночью всё это время спала спокойно… Прям диво какое-то!..»

Ну, поохали, поудивлялись… Другим рассказали… На том и закончилось.

Потом пришёл Илья – приятель Петра и сосед его. Они частенько пили вместе. Пришёл на могилки родителей – помянуть, да поухаживать. А те – тоже недалече от Петра. Илья страдал недержанием: всё в кусты бегал, чтоб не заметил никто, и так болезно всё было… Хворь та не давала ему покоя: ходил по разным бабкам да лекарям, но те ничем помочь не могли. Травки, что травница Марфа дала – всё  без толку… А он с тех пор, как родителей похоронил, совсем один жил: ни жены, ни детей, – только соседи, да скотина, что всегда под боком вертится…

И вот посидел он с родителями, пожалился на жизнь свою одинокую: «Чую, скоро и я к вам приду, родные мои», – заключил в конце, да побрёл домой, голову понурив. А, проходя по узкой тропинке меж могил, нет-нет, да и остановится: то у одной, то у другой… Все – деревенские, многих он знавал прежде. Так и добрёл до Петра.

«Ну что, Петро?!. – он словно забылся на миг, да обратился к приятелю, будто к живому – то ли медовуха в голову ударила, то ли тяжесть воспоминаний о последнем их застолье аккурат перед смертью соседа покоя не давала. – Всё хорошо, дружище?! – Всё хорошо!» – По-дружески положил руку на скромный деревянный крест, будто пред ним сам Петро, да облокотился малость…

Эх, как любили они вечерами выпить да поговорить друг с другом по душам. А бывало – у костра, под звёздами… Жизнь-то непутёвая, а мечты – большие и добрые!.. «Эх… Петро, Петро!.. Как тебя не хватает, мил человек! Вроде и непутёвый, а душа добрая…»

Сам не знал с чего вдруг, но – присел Илья возле могилки Петра и пошли у него воспоминания чередой – с самого начала их дружбы да по нынешний день… Вспомнил, как незадолго до смерти Петра они втроём с ещё одним деревенским просидели допоздна. Выпили всё хмельное, что было.

– Надо ещё где-то взять… – озаботился Илья, махая пустой чаркой. – Вот только где?

– Я знаю, где есть, – тут же вызвался Пётр, – у бабки Клушки в сарайке. Я сам видел там полные ендовы, когда на днях полки ей справлял. Пойдём со мной! – он вскочил с лавки, его глаза, немало захмелевшие, загорелись вдруг озорным огоньком, как у мальчишки, жаждущего в чужой огрод забраться.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.