Eny Gyoss – Последний день Петра (страница 2)

Прямо в ночь поехал, вокруг – ни зги!

Марфа одно умоляла меня не рассказывать никому, – тихо прошептала Ефросинья, робко осмотревшись по сторонам, – батюшка и сам просил её о том. А я вот, – она вздохнула, опустив глаза, – не сдержалась да тебе поведала. Та поделилась со мной, а я вот – с тобой… Ох и язык, до чего ж длинный!

Ну-у, ты ведь человек пришлый… – добавила она, помолчав, и тут же улыбнулась, словно нашла себе оправдание, – пришёл и ушёл – думаю, тебе – доброму человеку – не грех тайну сию открыть. Неужель чудо эдакое так и канет в небытие?! Мужик ты хороший, гляжу, вот доверяю я тебе и всё!

– Ага, – закивал я, приложив палец к губам, – буду нем, аки рыба. Мишаню найду и прочь из этих мест – уж никогда впредь не вернусь сюда, ей богу!

– Ну и добре… ⎯ успокоилась Ефросинья. ⎯ Так вот, потом народ всякое судачил, – продолжила она. – Одни толковали – чудо, другие – дети-озорники из соседних деревень. И прежде бывало, что ребятня забиралась в звонницу через открытый люк.

А позже нашли старую верёвку – мастера оставили, что храм когда-то правили. Правда, та больно коротка была, чтоб забраться по ней, да и в месте неподходящем – сверху звонницы спускалась… Как по ней залезть?

Позже многие пытались разобраться, что по чём, но так и не смогли. Словом, кто что толковал, но случай тот народ запомнил надолго.

Так вот, в то утро, когда батюшка возвернулся, пришли люди и сказали, что в овраге Петра – местного пьяницу – нашли мёртвым. На окраине Ёгны жил он один в домишке, что от матери остался. Народ оттуда обычно идёт в Макарово через большой мост, но есть путь чуть короче – прямо к рынку, через овраг с ручьём.

Жеголость наша, – Фрося махнула в сторону оврага, – лишь по весне водой полна, а так – ручей ручьём. Иной раз и воды в нём не видать, но по болотине, что на дне оврага, просто так не пройдёшь. Вот мужики и сообразили – два больших дерева свалили, перекинули с разных сторон, снизу подпёрли, обтесали, поручни сладили… чтоб перейти можно было.

Так и ходили, особя кто по правую сторону Ёгны живёт – им ближе получается. А Петро возьми, да и сорвись! Да ведь прям на камень угодил! И ведь камней-то в округе почитай и не сыщешь, а тут лежат несколько, остальные уж люд по домам разнёс. И надо ж было угодить прямо на них! Говорят, поручень взялся поправлять, а после дождя бревно скользкое, вот и поскользнулся горемыка.

А поутру женщины шли на рынок да и увидели его внизу: лежит Пётр на спине с открытыми глазами… и улыбается. Те поначалу не поняли: дурачится поди, Петро наш. И не подумаешь ведь, что в таком месте убиться можно.

«Эй, Петро!.. Ты чего там лежишь-то? – кричали они ему, – ладно тебе… довольно притворяться… вставай, давай!» А тот – молчит, не отвечает. Женщины всё ж поняли, в чём дело: Петро-то и вправду мёртв! Испугались… Та, что помоложе обратно в деревню побежала за помощью.

Пришли мужики, достали его. И не пьян вроде… Наоборот – вымыт, выбрит и одет чистенько! Все удивились: обычно в лохмотьях ходил, а тут – при одёжке. Петро-то?! В кой-то век?! И что дивно, лежал с открытыми глазами, обращёнными в небо, а на лице – такая счастливая улыбка, поди прямо в рай попал.

Скажу тебе, покуда люди Петра к погребению готовили, батюшка пошёл на кладбище, что тут же при церкви. Макарий переживал: следовало найти место для погребения. И человек ведь непутёвый, Пётр наш, пьяница, «без царя в голове» – поди за изгородью такого схоронить полагается. Но ведь прошено за него… и не абы кем… Сердцем чуял Макарий – неспроста всё это… а сам ума не мог приложить, отчего это вдруг грешнику столько почестей?

Никто не видал, как батюшка по кладбищу бродил, но Марфа сказывала – вернулся он сам не свой. Весь бледный, да чем-то шибко взволнованный… – молчит всё и ни на один вопрос не отвечает…

Короче, отпели да похоронили Петра… Со всеми почестями. А у того – ни родственников, ни друзей достойных… – никого по-настоящему близкого. Так, собрались деревенские, да похоронили. Повспоминали Петра, посочувствовали ему – о покойных ведь плохо не говорят – да и разошлись.

– А поведала ли Марфа? – не выдержал я, – что там, на кладбище с Макарием-то стряслось? Неужто жене тайну сию не открыл?

– А-а-а… – засмеялась Фрося, – любопытный ты наш… Само собой, поделился… а та – со мной.

«Иду, – говорил он Марфе, – а у самого сердце в груди бьётся, вот-вот выпрыгнет. Где же мне тебя похоронить, грешник ты наш? Где же то место, что колено моё преклонит? Что же это за место такое? И есть ли оно тут?»

Долго ходил по кладбищу взад-вперёд – всё приглядывался ко всякому месту, да к сердцу своему прислушивался – авось святой, что приходил, даст ему знак.

Всё обошёл – никаких подсказок. «Неужто туда и приду нынче, где ты погиб, Петро?!» – поймал себя на мысли, идя от церкви в сторону оврага. И тут словно кто толкнул в плечо. Обернулся ⎯ никого, да споткнулся вдруг так, что упал на четвереньки. Привстал на одно колено, смотрит по сторонам, сердечко бьётся в груди от волнения. Прямо перед ним ⎯ кривая берёза, склонившаяся над неизвестной могилкой.

Вот тут Макарий и узрел – он ведь колено преклонил пред этим местом! Всё, как сказано было! Сердце его сжалось, и слёзы на глазах выступили – стало быть, всё то правда, и сон его в точности сбылся! «А ты ещё сомневался! – обращался он к себе, ещё более преклонив к земле голову. – Эх, маленький ты человек, отец Макарий… маленький ты человек! Веры б тебе поболе иметь…»

И ведь дерево это завсегда росло тут, только вот не замечал он его прежде – растёт себе, да и ладно. От одного вида берёзки, склонившейся над чьей-то могилкой, ему вдруг не по себе стало. Точно сама жизнь склонилась пред кем-то невидимым. Казалось, берёзка нежно обнимала то место, изогнувшись вопреки всем велениям земли матушки, зовущим расти вверх, к солнцу. «Что ж это за место такое, пред которым не только я колено преклонил, но над коим даже дерево склонилось до земли? – подумал Макарий, вставая на ноги и непрерывно крестясь, – а вот ведь и место свободное, – ровно там, где я упал!..»

Вернувшись, первым делом поинтересовался, что за могилка там такая, под кривой берёзой?

⎯ Да-да-да… – качала головой Ефорсинья – ведь Марфа что-то говаривала о сынишке какого-то необычного священника… Да-да-да… Как же я могла запамятовать о том?!

Посетовала малость, да и продолжила:

⎯ Вот и пришёл он – отец Макарий – сам ни свой оттуда, – подвела итог Фрося и тут же задумалась, словно чего-то недосказала. ⎯ А знашь… ведь какая-то благодать овладела батюшкой на том месте, – Фрося осмотрелась, словно боясь, что тётка услышит её, всем телом склонилась над столом и почти шёпотом добивала исподлобья, – казалось, сам Бог в лице покровителя батюшки нашего прикоснулся к нему тогда.

Марфа поведала мне позже: «Не поверишь, Фроська, – изменился вдруг Макарка мой после того случая, ой, изменился… Всё наносное, всякая хитрость, что таились в нём – всё вмиг ушло без следа. Остался только отец Макарий, – задумчивый такой, чуток скрытный, но более добрый и к чужой боли отзывчивый. Вот ведь чудеса какие!»

Вот так-то, – Фрося вернулась в прежнее положение, поправила косынку на голове. – И ничего более Марфа не хотела мне говорить, лишь рукой махала: прости, не твоё дело, мол, родная! И я – вот те крест – никому ни слова до сего дня… Уж сколько годков прошло с тех пор, а я всё молчу и молчу, аки рыба!

Лишь увидела, что я вдоволь насытился, хозяйка встала из-за стола и, прихватив мою миску с ложкой, вышла во двор – там, у небольшой печи ждали мелкие крынки для приготовления любимого в тех местах клюквенного сбитня.

Я же так и остался сидеть на лавке, совершенно ошеломлённый её рассказом. Вся та история показалась мне весьма любопытной, но как будто незаконченной.

Пётр

– И чем же ещё примечателен этот Пётр ваш? – не выдержал я и спросил хозяйку, вошедшую в дом вместе с тонким ароматом сбитня.

– Пётр, говоришь… – она наполнила и аккуратно подвинула ко мне деревянную кружку. – А ты, как пойдёшь на могилку Мишани своего, – говорит, – непременно посиди и возле Петра. Шутка ли?! – людина всю жизнь свою прокутил, а как помер – могила его вдруг болезных и недужных исцелять стала! И люди пошли к ней. Не сразу – противясь не токмо слухам всяким, но и правде даже!

Кладбище то рядом и ближе к храму священники схоронены. Так вот, там редко кого увидишь, а возле Петра – завсегда люд толпится, и могилка его – вся в цветах. На всём кладбище могила бывшего лодыря и пьянчужки завсегда самая яркая и нарядная!.. Одна-единственная… Вот диво-то! Коли не веришь – пойди, погляди, – всяко рядом с той, что ищешь».

*

– Вот те раз! – Эрн весело рассмеялся над словами дедушки, встал и продолжил распутывать сети.

Дедушка подключился к другу: достал моток нити и тщательно перебирал ячейки, разыскивая прорехи. Найдя таковую, он тотчас начинал исправлять её с помощью нитей. Кажется, то не мешало ему вести беседу.

– Так и есть! – улыбнулся Мо, – я сам удивился… «Обязательно схожу», – думаю… И на могиле той я был… Но об этом – позже. Сначала я дослушал Фросину историю.

– И что же она рассказала? – Эрн сгорал от нетерпения, ожидая интересную историю.

– Пётр тот жил один, – продолжил Мо рассказ Ефросиньи, – ничем особливо не занимался, – разве что повинных работ на барина не мог избежать, да и то – всё делал «спустя рукава». Потому махнули на него рукой – от такого работника никакого проку. Правда, человеком был добродушным, стеснительным, порой даже робким… «Без царя в голове», – говорили о нём с доброй улыбкой. Так и есть: то в одной компании посидит, то – в другой… где нальют, там и Пётр…