Энтони Макгоуэн – Жаворонок (страница 12)

Первым делом мне умыли лицо и перевязали голову. Я и забыл, что ударился ею, когда упал. После этого меня отвезли делать рентген ноги. Доктор сказал, что гипс можно будет наложить только завтра, когда спадёт отёк. Мне дали таблеток, от которых прошла боль, и ещё немного со мной повозились. А потом пришли отец с Дженни. На дворе всё ещё была ночь.

— Прости, пап, — сказал я.

Отец чуть не плакал.

— Надо же быть таким дебилом, — сказал он, как мне показалось, имея в виду самого себя.

Потом меня повезли по больничным коридорам в кресле-каталке, с одной стороны которого шёл отец, а с другой — Дженни.

— Мы к Кенни? — спросил я.

— Ну да, — ответил отец.

— С ним всё нормально?

— Сам увидишь.

— Откуда ты знаешь, что с ним всё хорошо?

— Мы у него уже были, — сказала Дженни. — Он в полном порядке.

Дженни не была нашей мамой, но я её всё равно любил.

Кенни лежал на кровати в пустой пятиместной палате и смотрел телик, но без звука.

— Всё в порядке, Ники, — сказал он. — Я волновался. Но спасатели сказали, что тебя найдут. Я отморозил себе яйца. Тине не понравилось, когда стало глубоко, и она побежала обратно к тебе. А я потерял шапку. Доктор обещал подарить мне новую. Я попросил, чтобы она была не «Лидса», а «Манчестер Сити». Потому что «Лидс» — отстой. А что тебе сделали с ногой?

— Мне её вправили, — ответил я. — Завтра наложат гипс, и ты сможешь на нём расписаться.

Кенни любил писать своё имя. Для каждой буквы у него были особенные завиточки и петельки.

— Мне сказали, что уже слишком поздно, чтобы смотреть телик со звуком, — продолжал Кенни. — Поэтому я просто смотрю на картинку. А где Тина? Или в больницу с собаками не пускают? Это потому, что у собак микробы?

Всё это Кенни говорил, не отрывая глаз от маленького телевизионного экрана.

Я уже знал, что ему скажу. Свой ответ я репетировал ещё в скорой помощи.

— Тине очень понравилось там, в холмах. И она не хотела обратно в город. Когда мы с ней вышли на дорогу, нам встретился фермер. Он сказал, что может взять Тину к себе на ферму и научить её пасти овец. Фермер сказал, что лучше для собаки не придумаешь, что она будет гулять, сколько ей захочется, и играть с другими собаками. Сказал, что на ферме у собак не жизнь, а сплошное блаженство.

Лицо Кенни выглядело бледным в свете экрана. Он наверняка представлял Тину на ферме, как она там гоняет овец и играет с пастушьими псами.

— Ага, — сказал Кенни. — Я устал.

Пульт лежал у него на кровати. Он взял его и выключил телик.

— Я рад, Ники, что ты уцелел.

— Исключительно благодаря тебе, Кенни. Ты меня спас. Ты герой.

И только сказав это, я заметил, что на нём пижама как у Человека-паука. Наверно, её ему принесла Дженни. Отец бы никогда не додумался.

Меня положили на соседнюю с Кенни кровать. С неё я мог легко до него дотянуться. Отец с Дженни уехали домой. В больнице было темно, но сёстры по-прежнему ходили по своим делам, но только почти совсем бесшумно. Кенни спал, его длинные руки с большими кистями лежали поверх одеяла. Я дотянулся и сжал ему руку.

— Расскажи мне историю, — пробормотал Кенни.

И я рассказал ему про то, как Тине жилось на ферме, как она однажды спасла овец от гайтраша и как фермер угостил её в награду за это колбасой. Как потом приехала королева и наградила Тину медалью, а Тина вышла замуж за одного из королевиных корги и стала жить одну половину года в Букингемском дворце, а другую — на ферме в Йоркшире.

Если честно, это была не лучшая из рассказанных мной историй.

20

Через неделю мы поехали в аэропорт Манчестера. Ни я, ни Кенни никогда раньше в аэропорту не бывали. Ему там нравилось всё — и эскалаторы, и магазины, и то, что всё вокруг блестело.

В зале с огромными окнами, за которыми были видны готовые взлететь самолёты, Кенни прижался лицом к стеклу и стал жадно на них таращиться. Я тоже немного потаращился. Понимаю, это выглядело глупо: двое подростков восхищённо рассматривают самолёты, как будто их только вчера изобрели. Но мы ведь никогда не видели самолёты так близко.

К радости от того, что вокруг всё так красиво, так много людей и вообще столько нового, у меня примешивалась грусть. И не только грусть. Меня злила несправедливость всего этого. Потому что я так мало в своей жизни видел. Потому что до этой поездки в Манчестер я не бывал нигде за пределами Йоркшира. И теперь мне впервые захотелось уехать далеко-далеко и вдоволь насмотреться на новые места. Чтобы каждый день перед глазами вставало разное…

Но в аэропорт мы приехали не для того, чтобы любоваться самолётами и обдумывать побег.

Мы с Кенни и отцом встречали маму. Я сидел в кресле-каталке, сломанная нога торчала вперёд, как дуло пушки. Говнострельной гипсовой пушки. Кенни расписался на гипсе. В школе приятели подходили и оставляли на нём свои закорючки. Некоторые рисовали члены, но я переделывал их в норманнских воинов. (Это полезный приём на случай, если кто-нибудь нарисует член у тебя на учебнике.) Сара тоже написала на моей загипсованной ноге своё имя…

Сначала меня катил по аэропорту Кенни. Но потом от всего, что он видел вокруг, у него пошла кругом голова, и дальше моё кресло толкал отец.

В конце концов мы пришли в зал прилётов и стали ждать.

— Рейс прибывает вовремя, — сказал отец.

Он был одет практически в костюм. Или, лучше сказать, в два костюма. Потому что пиджак у него был от одного, а брюки от другого. Из-за того, что отец расчесал волосы, я заметил, что у него седеют виски, а на макушке наметилась лысина. Но для своих лет он всё равно выглядел отлично.

На Кенни были новые модные джинсы и гэповский свитшот.

Зал прилётов заливал свет из огромных окон. В нём толпилось несколько десятков человек, которые, как и мы, встречали прилетающих пассажиров. Большинство встречающих были таксистами, они держали в руках картонные таблички с именами. Но тут же стояли и целые семьи — мамы, папы и дети.

— Ты как, Ники? — спросил отец и положил руку мне на плечо.

— Нормально, — ответил я. А потом я сказал то, чего не говорил никогда в жизни: — Пап, я тебя люблю. — Я почувствовал, как его рука крепче сжала моё плечо. — Потому что ты, пап, ты всегда… потому что ты никогда никуда не девался.

— Нет, Ники, — сказал он хрипло. — Я ещё как девался. А если кто и оставался, то это ты. Это ты…

— Пап, не я, а мы.

Тут я услышал Кенни. В звуке, который он издал, смешались смех, плач, вопль радости и стон муки. А потом в ярком, почти невыносимом свете я увидел её.

Эпилог

Прошли годы. Целых сорок лет. И я снова оказался в больничной палате у Кенни.

Мама и отец давно умерли. Дженни жила и здравствовала. Она даже почти не изменилась, хотя и была теперь маленькой старушкой.

Я сидел с Кенни уже шесть часов. Мне сказали, что ему недолго осталось. Он почти всё время спал, но два раза просыпался и смотрел на меня, а я брал его за руку — как давным-давно, когда он меня спас. Из-за химиотерапии Кенни облысел. Но он и так, ещё раньше начинал лысеть. После того как химию прекратили, у него на голове вырос пушок. Такой мягкий, что рука сама тянулась его погладить.

Мои двое детей очень любили дядю Кенни. Когда они были маленькими, он был готов без конца с ними играть.

— Дядя Кенни, ты наша лошадка! — кричали они и вдвоём забирались ему на спину.

Их имена, Рут и Стэн, были вытатуированы у него на пальцах.

Кенни нравилась его работа в садовом центре. Он всегда мечтал возиться с животными, но с этим не задалось, и вместо животных он стал работать с растениями.

Я думаю, жизнь у него получилась счастливой.

Счастливее, чем у меня? Может быть. Хотя и у меня всё вроде складывается неплохо. Мы с Сарой прошли через разное — и хорошее, и плохое, — но главное, мы по-прежнему были вместе. Учительский труд нелёгкий, зато как здорово бывает наблюдать, как хулиганистый сопляк к седьмому классу совсем взрослеет, потом прекрасно сдаёт экзамены на аттестат и поступает в университет.

Кенни снова открыл глаза. И посмотрел на меня, а не куда-то мимо, как в прошлый раз.

— Тина правда поселилась на ферме и стала пастушьей собакой? — едва слышно спросил Кенни.

Я уже много лет не вспоминал о нашем маленьком джек-рассел-терьере. Мне захотелось было соврать Кенни, но сейчас, под самый конец, я не смог.

— Нет, Кенни, — сказал я. — Тина согревала меня, пока нас не нашли спасатели. Она отдала мне всё своё тепло.

Какое-то время в палате было слышно только его дыхание.

— Не надо было говорить мне неправду, Ники, — наконец сказал он.

— Я знаю, брат. Просто не хотел тебя расстраивать.

И снова только звук дыхания в тишине.