Энтони Макгоуэн – Жаворонок (страница 11)

От бессилия, боли и одиночества я опять завопил во всю глотку. В голове у меня одна за другой, как куча ютьюбовских роликов, замелькали картины того, что могло произойти с Кенни. Он добирается до заводи, мешкает, не хочет возвращаться, не выполнив того, за чем я его послал, пытается дальше идти вброд. Ледяная вода прибывает. Вот она ему по пояс, потом по горло. Кенни спотыкается, хватает ртом воду и захлёбывается — как я сам в своих страшных фантазиях. И готово — окоченевший утопленник.

Я пытался прокручивать себе и другие ролики, в которых всё кончается хорошо. У Кенни каким-то образом получается миновать этот участок реки и выйти на дорогу. Кенни в безопасности. Ко мне спешат спасатели.

Дрожал я даже сильнее, чем Тина. От холода у меня не работала голова. Перчатки промокли, и толку от них не стало никакого. Я снял их и сунул руки под мышки. Тина снова жалась ко мне. Я лёг на бок, свернулся калачиком и прижал её к животу.

Я был готов заплакать, но оказалось, что можно так сильно замёрзнуть, что уже не заплачешь, как бы больно и тоскливо тебе ни было. Потому что ты сам превращаешься в холод.

Я снова поплыл. Меня обступили воспоминания из самого раннего детства. В них была моя мама, но только я не знаю, была она настоящая или её придумал мой мозг, слепил из матерей, которых я видел по телику и про которых читал в книжках. Она была одета, как давно уже никто не одевается — в платье с цветочками и фартук. Волосы у неё были стянуты в пучок.

Там же поблизости я вспомнил отца, как он, пьяный, еле держась на ногах, метался по кухне.

— Где же она? — орал он. — Где?

Думаю, он искал выпивку.

А ещё мне вспомнилась ссора. Мама с отцом ругались друг с другом. Ну то есть не совсем ругались. Отец что-то неразборчиво мямлил, а мамин голос звучал как пулемёт, стреляющий сосульками. Мы с Кенни слушали с площадки второго этажа. Потом Кенни рыдал в постели, спрятав голову под подушку. А я рассказывал ему историю. Может, это была самая первая история, которую я ему рассказал. Я её знал из школы. Что это была за история? Про Гензеля и Гретель. Про дорожку из хлебных крошек. Про двух детей, которых отвели в лес… Нет, эту историю я бы ему рассказывать не стал. На это у меня и тогда бы хватило ума. Наверно, я рассказал Кенни про Русалочку — недаром я помню, как в другой раз он бормотал себе под нос: «Русалочка, Русалочка…»

Тина жалась ко мне холодным комочком. Она была хорошей собачкой. Большим умом она не отличалась и трюки показывать не умела, зато очень любила Кенни. Хороший — это же ведь не то же самое, что умный.

Чтобы согреть Тину, я теснее свернулся вокруг неё. Потом, почти касаясь губами мокрой собачьей головы, начал с ней разговаривать. Что я ей говорил? Не знаю. Наверно, то, что все говорят своим собакам. Она высунула язык и потянулась им кверху, чтобы облизать мне лицо. Его кончик коснулся моего носа. Язык был шершавый и сухой.

Вода по-прежнему прибывала. Я уже прижимался спиной к подножию каменной стены. Но я больше не боялся утонуть. Я не хотел оставаться в живых без Кенни, зная, что это я отправил его на смерть в ледяной воде.

Тут мне на память пришло ещё кое-что. Ещё одна история. Тоже грустная. В ней маленькая девочка продаёт на улице спички. Надо же, бывают такие бедные люди, что им приходится торговать спичками. Девочке так холодно и так одиноко, что она начинает жечь спички одну за одной, от света их пламени ей становится немножко легче.

Почему у меня в голове всплыла именно эта история? Кончается-то она плохо…

Спички.

ЗАЖИГАЛКА!

У меня с собой была старая мамина зажигалка. Она лежала во внутреннем кармане куртки. Я пошарил там онемевшими пальцами. И нашёл её. Дважды крутанул большим пальцем колёсико, но только высек искры. На третий раз зажигалка загорелась. Золотисто-голубое газовое пламя засияло ярче солнца — в жизни не видел ничего красивее. Я сунул замёрзшие пальцы чуть ли не в самый огонь, и они стали жадно впитывать тепло. Потом я взял зажигалку согревшимися пальцами и подставил пламени пальцы другой руки.

— Давай, Тина, постарайся согреться, — сказал я собачке.

Но она едва взглянула на меня и бессильно уронила голову.

Через минуту металл на верхнем конце зажигалки нагрелся так, что её стало невозможно держать. Я отпустил пластмассовый рычажок.

И мир тут же погрузился в черноту. Сделался чернее, чем был раньше. И этой черноты я испугался не меньше, чем до того — холода и прибывающей воды. Я снова щёлкнул зажигалкой, и её пламя подарило мне ещё пару минут жизни. На третий раз мне показалось, что огонёк зажигалки стал тоньше и бледнее. Погасив его, я засунул горячую зажигалку между свитером и футболкой. Это был восторг. Несколько секунд восторга.

В четвёртый раз пламя горело меньше минуты. Потом оно погасло, всё вокруг поглотила тьма, и меня оставила последняя надежда.

18

Было утро. Свет заливал ущелье. Бледно-голубой, расчерченный золотистыми полосами, похожими на лучи солнца, каким его рисуют маленькие дети. Каменное ущелье раскрылось, как створки морской раковины, как книга. Или как когда у тебя в руках бабочка, и ты зовёшь подругу, свою темноволосую подругу, и она подходит, и ты раскрываешь ладони. И бабочка — ничего особенного, обыкновенная капустница — расправляет крылья, потом встряхивает ими, чтобы убедиться, что в них ещё осталась сила, и взлетает в золотисто-голубой воздух. А я лежал на спине, глядя на рыхлые белые линии в небе. И вспоминал рассказы отца о том, что, когда он был маленьким, а тогда ещё не появился интернет и днём по телику вообще ничего не показывали, они с друзьями так же часами рассматривали эти белые самолётные следы в бескрайней синеве летнего неба, как сейчас мы с Кенни смотрим телик. Кенни тоже был тут. Это было хорошо. Я его не видел, но он точно был тут. И Сара тоже. Я знал, что стоит только повернуть голову, как я сразу её увижу. Я протянул в сторону руку, чтобы коснуться руки Сары или Кенни, но нащупал только сено, на котором мы лежали. Сено на поле рядом с рощей, в которой живут барсуки.

А потом я услышал невероятную, самозабвенную песню жаворонка. Я вгляделся туда, откуда лился свет, и увидел маленькую, устремившуюся ввысь птицу. Её полет был не похож на лёгкое, беззаботное порханье ласточек и стрижей. Жаворонок летел с усилием, как будто держался в воздухе только напряжением воли. Песня и полёт стоили ему огромного труда. Но при этом он был красив. А потом жаворонок взлетел так высоко, что оказался за пределами земного притяжения, и тогда лететь ему стало совсем легко. Наконец он поднялся на такую высоту, откуда его песня уже до меня не долетала. И хотя я изо всех сил пытался не моргать, потому что хотел бесконечно долго следить за крошечной точкой в синеве и боялся, моргнув, потерять её из виду, в конце концов мои глаза на мгновение закрылись и открылись уже не в синее и золотое, а в черноту.

А потом я понял, что этот жаворонок — не жаворонок, а душа и что теперь я один, а прекрасное создание покинуло этот мир.

19

— Слушай меня, Ники. Ты меня слышишь? Посмотри на меня.

По ущелью метались лучи света. Как прожектора во время войны.

Это был мужчина. В жёлтой каске. На каске был фонарик. Я всегда хотел такой. У мужчины были усы. Кто вообще в наше время носит усы?

Я его не понимал.

— Кенни, — сказал я.

— Кенни? — переспросил мужчина. — Это твой брат?

— Да.

— С ним всё в порядке.

Вокруг были другие люди. Мужчины и одна женщина. На них на всех были жёлтые каски с фонариками и одежда из чего-то шершавого. Они все занимались мной.

— На счёт три, — сказал кто-то.

— Раз, два…

И дикая боль, ужаснейшая на свете. Меня подняли и на что-то положили. Потом завернули в фольгу.

— Ты — самая большая в мире индейка, — сказал кто-то.

— Где Кенни? — спросил я.

— Он тебя ждёт.

— Он что, умер?

— Да ты что, парень! Он в больнице. С переохлаждением. Но неплохо себя чувствует. Прямо сейчас, думаю, смотрит телик.

Все люди вокруг были чем-то заняты. Покряхтывая, возились с ремнями.

Кто-то сказал:

— Давай, пока не поздно, вытаскиваем его отсюда.

Я повернул голову и увидел Тину. Она так и лежала на камнях.

— Моя собака, — сказал я, но уже всё понял.

— Мне очень жаль, сынок, — сказал мужчина.

— Не бросайте её здесь.

— Да ни за что.

— Вы её похороните? Где-нибудь в красивом месте…

— Конечно.

— Только Кенни не говорите.

— Разумеется, не скажу.

Несколько мужчин и женщина подняли меня и понесли. Закинув назад голову, я увидел, как мужчина подбирает с камней Тину, нашу собаку, которая отдала мне последние остатки своего тепла.

Когда герой истории отключается, а потом какое-то время спустя приходит в себя, всегда кажется, что рассказчик пытается сжульничать. Ну так вот, я не отключился. Я помню, как мужчины и женщина несли меня по ущелью, то шлёпая по воде, то карабкаясь по камням. Потом спасатели потащили меня наверх, чертыхаясь и стараясь ровнее держать носилки. Потом идти стало легче, и мы вышли на дорогу, где нас, сверкая синими огнями, ждала машина скорой помощи. Пока меня несли, я всё время плакал — оплакивал Тину и лил слёзы радости за Кенни. А ещё немножко я плакал оттого, что у меня дико болела чёртова сломанная нога.

По узким извилистым дорогам мы добирались до больницы целую вечность. Ну я как бы и не возражал. Мне было тепло. Когда мы приехали, поднялась жуткая кутерьма. Слишком яркий больничный свет слепил глаза. Сёстры спрашивали одно, врачи другое. Только в больнице я заметил, что мужчина, который взял Тину, куда-то делся. Мне очень хотелось сказать спасибо ему и всем остальным. Хотя, может быть, я и сказал, но просто об этом не помнил.