Энтони Макгоуэн – Как натаскать вашу собаку по философии и разложить по полочкам основные идеи и понятия этой науки (страница 48)

– Нет, они идут. Но ни одни часы, даже те виды атомных часов, которые используются в научных лабораториях, не показывают абсолютно верное время. Мои наручные часы, возможно, довольно точны, но будут отставать на несколько секунд. Часы в ЦЕРН могут быть неверны на одну или две наносекунды. Поэтому нет, я не знаю точно, сколько времени.

– Не жди, что я буду тебя защищать, если он стукнет тебя своим зонтом.

– Или, когда мужчина спрашивает меня, я отвечаю: «Почти двенадцать дня». Но это тоже бесполезно, потому что настолько туманно, что он мог или пропустить, или не пропустить свой автобус. В такой ситуации есть правильный ответ, и он не самый точный («Я не знаю»), и не самый конкретный («11 часов 54 минуты и 17,21345621 секунды»), и определенно не самый туманный («Почти двенадцать дня»), а ответ с должной степенью точности («Уже почти без пяти двенадцать»).

Такая точка зрения, согласно которой истина в некоторых случаях зависит от контекста, немного напоминает прагматизм в том смысле, что истинность связана с полезностью. Но она также признает: существует реальное время, которое реально не потому, что делает меня счастливым, а в силу определенных объективных фактов, касающихся нашего мира.

Существуют другие ситуации, в которых расплывчатость более ощутима, когда до истины по-настоящему трудно добраться. Часто это связано с природой языка. Язык, вероятно, возник в процессе эволюции как практический инструмент для достижения определенных целей, позволив нашим предкам лучше координировать охоту, помогая обеспечивать социальные связи между индивидуумами; возможно, помогая отдельным личностям взять верх над другими в состязании за брачных партнеров и еду. Но вскоре язык стал использоваться для других целей.

Язык определенно обладает некой способностью выражать реальное состояние мира («Тигр! Бежим!»), но бывают случаи, когда он представляет собой грубый и неадекватный инструмент. Например, вас спрашивают, что вы чувствуете из-за чего-нибудь. Это связано с превращением странных биологических и психологических процессов в слова, что может оказаться невозможным, даже если вы невероятно красноречивы и стараетесь быть искренним.

– Чувства всегда немного запутаны. Но обычно людям удается четко передать их значение. Правда? Все эти «гулять!», «динь-динь». Особого ума не надо.

– Возможно, не надо быть семи пядей во лбу, но язык более мудреная, странная и неуловимая вещь, чем ты думаешь. Мы обычно представляем язык упрощенно: слова непосредственно, без проблем связаны с объектами окружающего мира. Слово «автобус», как перст, указывает на этот большой красный объект с четырьмя колесами, полный пассажиров. При таком подходе язык равнозначен своего рода картине мира, и чем больше картина похожа на мир, как гиперреалистичный портрет, сгенерированный на компьютере, тем ближе мы подходим к истине.

Людвиг Витгенштейн (1889–1951), с которым мы уже встречались, разработал более сложный вариант теории в «Логико-философском трактате» (1921). «Трактат» немного похож на «Этику» Спинозы тем, что он состоит из пронумерованных параграфов, собранных в разделы квазиматематическим способом. Каждый раздел начинается со смелого утверждения, которое так же, как и суждения Спинозы и аксиомы Евклида, предполагается самоочевидным. Каждое утверждение затем иллюстрируется и подробно излагается в пронумерованных подпараграфах. Итак, «Трактат» начинается:

1. Мир есть все, что происходит.

1.1. Мир – целокупность фактов, а не предметов[35].

Реальность состоит из ряда фактов, или состояния дел. Задача языка – прямо изобразить эти факты. Представь дорожную аварию. Тебе нужно описать, что произошло. Тебе дают маленькие модели машин, дорог и зданий.

– И автобуса?

– И автобуса. Каждая модель символизирует объект окружающего мира. Ты точно воссоздаешь аварию, используя модели, тщательно помещая игрушечную машинку и автобус на правильное место. «Истинность» модели зависит от того, насколько точно она соответствует фактам окружающего мира, тому, как это случилось.

А теперь замени модели словами и предложениями. Именно так работает язык, изображая картину миру. Вместо использования моделей я могу сказать: «Машина, которая двигалась на юг по Кэннон-Хилл, врезалась в автобус, двигавшийся на север». Каждая фраза в предложении соответствует факту в окружающем мире. Существует предположение, что происхождение языка буквально связано с изображениями. В предложении «Машина находится слева от автобуса» слово «машина» физически находится слева от слова «автобус». И, конечно, в ранних формах письменного языка использовали пиктограммы для изображения объектов.

Тем не менее существует множество вещей, о которых вы не можете говорить, если считаете, что язык имеет пиктографическую взаимосвязь с «фактами» окружающего мира. Витгенштейн признает это в знаменитых последних словах «Трактата» – это одна из нескольких строчек, которые каждый философ знает наизусть: «О чем невозможно говорить, о том следует молчать»[36].

Такие вещи, о которых невозможно говорить, вовсе не являются неважными как для Витгенштейна, так и для нас. Он имеет в виду религию, этику, красоту, смысл существования. Все это, согласно Витгенштейну, вещи, которые язык никогда не сможет передать, поскольку они не являются фактическими обстоятельствами, для которых можно определить слова и предложения. Витгенштейн считал, что он установил границы того, что может быть сказано. В этих рамках все, что может быть сказано, может быть вполне понятно. Вне этих границ находится только бессмысленная болтовня, под которой Витгенштейн подразумевает большинство разговоров об искусстве, философии и религии.

– А это правда? Это действительно то, что представляет собой язык, – список фактов относительно вещей в мире?

– Идея о том, что язык – это просто вопрос связи предложения с фактом «извне», в некоторой степени привлекательна. Правда и ложь становятся легко определимы. Обычный язык внезапно начинает функционировать, как математика, в которой нет никакой неопределенности в значениях символа. «Трактат» Витгенштейна предлагает лекарство от расплывчатости. Если бы язык действительно представлял собой то, что предполагал Витгенштейн, тогда все, что можно было сказать, было бы сказано с абсолютной, математической ясностью. Но цена слишком высока: многое из того, что мы, возможно, захотели бы сказать, нельзя было бы сказать вообще.

Витгенштейн на самом деле думал, что философия закончилась с выходом его книги.

– Наверное, он ошибался…

– Ага, он ошибался. С таким представлением о языке возникает множество проблем, даже если проигнорировать болезненные разногласия относительно того, на что при такой точке зрения не обращается внимание. Теория картин, возможно, выглядит работающей для существительных, глаголов, прилагательных и наречий. Предложение «Красный автобус ехал быстро» имеет смысл в качестве картины происходящего. Но что насчет таких слов, как «и», «или», «но» и «почему»? Картинами чего они являются?

В конце концов Витгенштейн осознал, что его первоначальное представление о языке оказалось неудовлетворительным. Оно олицетворяло упрощенный атомистический взгляд на мир и язык: опыт подразделялся на крошечные, независимые части, которые отображались в единственном слове или фразе. В этом случае избыточно упрощается как мир, который состоит не из изолированных частей бытия, а из сложных взаимосвязанных сетей, так и язык, где слова переплетены и значение появляется в результате их взаимодействия.

В своей философии более позднего периода, изложенной в «Философских исследованиях» (опубликованы уже после смерти философа, в 1953-м), Витгенштейн в подробностях рассматривает некоторые из множества способов использования языка. Источником способности языка порождать смысл служат не нанизанные, как шашлык, слово и объект мира, а едва уловимые закономерности применения и сложные правила, встроенные в структуру нашей жизни.

И все же, несмотря на то что этот более поздний взгляд на язык гораздо богаче, обширнее и, по-моему, честнее, Витгенштейн предложил его еще до того, как определенные достижения в лингвистике полностью изменили наше представление о взаимосвязи между миром, нашими мыслями и языком.

– Проклятие, и это именно в тот момент, когда я только начал понимать!

– Традиционно лингвистика занималась изучением изменений слов со временем, и считалось, что значение слова тесно связано с этими исторически эволюционирующими отношениями между словом и объектом, который оно обозначает. Зачастую такой взгляд с точки зрения этимологии глубоко интересен сам по себе. Так, например, во время одной из своих лекций, посвященных метафоре, аргентинский писатель Хорхе Луис Борхес указывал, что английское слово threat («угроза, опасность») происходит от англосаксонского ðreatt, которое означает «толпа». Довольно легко увидеть, как сформировалось современное значение слова в результате эволюции более древнего значения: скопления людей были опасным местом.

Однако швейцарский лингвист Фердинанд де Соссюр (1857–1913) выбрал совершенно иной подход к анализу функционирования языка. Он полагал, что вместо отслеживания того, как изменяются значения слов со временем (это называется диахронической лингвистикой), мы должны анализировать язык в том виде, как он функционирует сейчас, как систему, имеющую значение (синхроническая лингвистика).