Энтони Макгоуэн – Как натаскать вашу собаку по философии и разложить по полочкам основные идеи и понятия этой науки (страница 23)

– Сверхъестественную? И почему мне кажется, что для дуализма все закончится плохо?

– Ха-ха, вообще-то нет. Но, как я уже говорил, по-видимому, она соответствует тому, как многие из нас думают о мире. Действительно кажется, что наш разум и наши мысли представляют собой вещи совершенно иного рода, отличающиеся от столов, стульев и вращающихся в космосе планет. Характеристики, которые мы приписываем материальным объектам – размеры, масса, цвет и тому подобное, – не применимы к мыслям. За исключением тех случаев, когда мы используем их в качестве метафор: в реальности тяжелая мысль и легкая весят одинаково. И нам кажется, что эти мысли не являются результатом действия материального мира, а причинно-следственные связи работают по-другому. Будто, задумав что-то, я могу сделать так, чтобы что-то произошло с материей вокруг меня. Например, я решил бросить палку. Я поднимаю руку и запускаю палку в небо.

В качестве иллюстрации я бросил вторую половину палки. Но она застряла и беспомощно повисла в ветвях одной из низкорослых ив.

– Мы еще поговорим более подробно о дуализме во время другой прогулки. На самом деле речь не столько о нем. Но должен сказать, что в это больше никто не верит. Я имею в виду специалистов. Нейробиологов и философов, занимающихся проблемой разума. С такой точкой зрения слишком много проблем.

– Например?

– Из чего именно состоит разум, если это не просто электрические импульсы, проходящие через сеть клеток мозга? Потому что, если мысль можно свести к этим электрическим импульсам, тогда наш разум опять оказывается в ловушке материальной цепи причинности. А если разум и материя – совершенно разные субстанции, то как и где они взаимодействуют?

– Это просто: в мозге.

– Это ответ на вопрос «где?», но не на вопрос «как?». А где в мозге? Декарт считал, что душа (или разум) и тело объединяются в шишковидной железе – крошечном образовании в мозге, которое покрыто капсулой и находится у тебя выше основания черепа. Но эта информация не помогает нам преодолеть указанную фундаментальную проблему, а просто переводит ее в более мелкий масштаб. Где-то нечто, не являющееся материей, должно контактировать с тем, что материей является, и никто не имеет ни малейшего представления, как это могло бы произойти.

– Поэтому…

– Поэтому мы приходим к заключению, что разум – сознание, если вам так больше нравится, – это всего лишь еще одно следствие физических частиц и сил. Мысль – не что иное, как электрические импульсы, распространяющиеся по невероятно сложной сети нейронов в мозге. И как только мы определились с решением, за ним должен последовать вывод о том, что мысли детерминированы и наша свобода иллюзорна. Когда мы думаем, что делаем выбор – ударить или не ударить тебя, солгать или сказать правду, – мы не более свободны, чем палка, летящая в воздух. А если исключить свободу, то как тебя можно хвалить или винить? Как вообще можно иметь мораль?

– Я все еще не вполне понял, как это ты перешел от сталкивающихся атомов к тому, что человек не свободен выбирать, ударить или не ударить палкой невинного маленького песика.

– Ну, детерминист сказал бы, что, когда человек сталкивается с необходимостью сделать моральный выбор, в эту ситуацию его поставила Вселенная и дала ему определенные способности и опыт. Допустим, человеческая природа формируется под влиянием частично опыта, а частично – генов, но для нашей дискуссии на самом деле это не суть важно. В любом случае, ты – тот, кто ты есть, и оказался в этой конкретной ситуации в этот момент истории, а твои способности, взгляды и предрасположенность должны так же надежно определять то, что ты делаешь, как законы физики определяют траекторию брошенной палки. Ты можешь думать, что совершаешь какой-то поступок с точки зрения морали, делаешь выбор в соответствии с кантианским или утилитаристским принципами, но так происходит потому, что материальные силы, окружающие и формирующие нас, сделали тебя таким человеком, который делает выбор, основанный на такого рода принципах. Ты на самом деле не выбирал быть кантианцем – мир выбрал Канта для тебя. А если ты относишься к тем людям, которые воруют и убивают, то так произошло потому, что мир сделал тебя таким.

И в этом аргументе есть определенный смысл, если посмотреть на историю жизни многих преступников. Их происхождение, воспитание и, возможно, наследственность исключили для них возможность избежать той жизни, которую они вели. Нельзя сделать выбор стать доктором, а не взломщиком, если ты воспитывался в семье взломщиков в тяжелых условиях и ходил в школу, после которой ни один ребенок не поступил в университет. Если ты решил ударить собаку, это не твой выбор, а выбор, сделанный за тебя Вселенной.

Есть даже несколько экспериментальных доказательств, которые, как кажется, поддерживают идею о том, что наши действия не определяются нашей волей. Психологи обнаружили, что при выполнении различных рутинных действий – когда мы берем бокал или проверяем время, – необходимые мышцы приводятся в действие нервными импульсами еще до того, как сформируется мысль «взять бокал» или «посмотреть на часы». Так что сознательное решение действовать приходит уже после того, как действие инициировано. Если это на самом деле так, то как мы можем утверждать, что совершенное нами действие – это результат свободного выбора, сделанного рациональным разумом?

– Как у собак, правда. Я обычно не думаю: «О, сейчас я должен пописать», – я просто принюхиваюсь и поднимаю лапу.

– Да, наверное. Но многие люди сказали бы, что даже с учетом того факта, что история и генетическая предрасположенность сделали из вас того, кто вы есть, быть человеком отчасти означает, что вы способны меняться. Возможно, нельзя из взломщика превратиться в доктора, но вы можете превратиться из человека, который взламывает дома, в того, кто этого не делает. И подтверждением тому служат миллионы людей, которые решили стать лучше, измениться, отказаться от наркотиков или пьянства, решили перестать быть никчемными. Разве это не доказательство, что мы свободны?

– Ну да, разве не так?

– Давай перефразируем, чтобы показать, что такое доказательство неудовлетворительно. Для того чтобы быть морально ответственными за наши действия, мы должны быть ответственны за то, какие мы есть, за то, что мы каким-то образом выбрали быть таким человеком. Справедливо?

Монти не возразил.

– Итак, нечто внутри заставило вас решить стать тем, кто вы есть. Скажем, из лжеца превратиться в человека, говорящего правду, и с этого момента подчиняться кантианскому категорическому императиву. Теперь вы стали другим, доказав свою свободу и, таким образом, приняв на себя ответственность.

Монти опять кивнул.

– Но это означает, что уже в момент выбора вы должны были быть таким человеком, который мог бы произвести это изменение. А мы договорились, что, для того чтобы быть морально ответственным, вы должны быть ответственны за то, какой вы человек. Поэтому вы также должны были бы выбрать быть этой предсуществовавшей версией вас, той, что решила измениться. Понятно?

– Э-э, кажется, да.

– А как эта предсуществовавшая версия вас появилась? Либо она сформировалась под действием сил, которые вы не могли контролировать, либо в результате вашего акта воли. Если первое, то мы не обладаем свободой выбора и не имеем моральной ответственности. Если второе, то, значит, эту версию породила еще какая-то предсуществовавшая версия вас… Это бесконечный регресс.

– Что?

– Это концепция, с которой, полагаю, мы встретимся еще несколько раз в ходе наших прогулок. В философии вы сползаете в бесконечный регресс всякий раз, когда ваши доводы в пользу какой-то точки зрения опираются на доводы, которые можно обосновать только другими доводами, которые, в свою очередь…

– Я понял.

– В нашем случае единственный способ остановить бесконечный регресс – найти то, что не может существовать: начальный момент, в который вы каким-то образом создали себя в результате акта свободного выбора, как если бы Бог сотворил самого себя.

Какое-то время мы шли молча. Казалось, будто листья перестали шуршать, и птицы перестали щебетать в испуге от того, к чему мы пришли: миру без моральной ответственности. Монти нарушил молчание:

– А есть какой-нибудь выход из такого положения? Просто это кажется… неправильным.

– Ты имеешь в виду, можно ли каким-то образом примирить наше чувство свободы выбора – морального выбора; выбора, касающегося того, что есть на ужин; в какую сторону пойти – с жестокой реальностью причинности и детерминизма? Может быть. Давай рассмотрим варианты. Детерминирован ли физический мир? Ответ: да или нет. Если детерминирован, следует ли из этого, что наше умственное состояние детерминировано? Если да, можно ли тогда хоть в каком-то смысле сказать, что мы свободны? Давай еще раз рассмотрим каждый из этих вопросов и разберемся, имеются ли здесь какие-нибудь возможности для маневра.

– Я думал, мы уже решили, что материальный мир детерминирован. Атомы и что-то там еще сильно соударяются?..

– В отношении этой точки зрения имеется пара возражений. Источником первого возражения служит огромная сложность физического мира – тогда как наука склонна упрощать, – а это значит, что мы никогда не знаем достаточно, чтобы в полной мере использовать принцип детерминизма, если речь идет о знании того, что произойдет, то есть реальности. В XIX веке физики Джеймс Максвелл и Людвиг Больцман были вынуждены прибегнуть к понятию вероятности, чтобы объяснить движение частиц газа в сосуде. Просто происходило слишком много всего, чтобы можно было предсказать, что сделает один атом. В наши дни теория хаоса похожим образом пытается объяснить определенные сложные системы, такие как погода, землетрясения или вспышки на Солнце, в которых крошечные изменения начальных условий приводят к разнообразным и непредсказуемым результатам. Хотя специалисты по теории хаоса могут обнаружить периодические закономерности и области относительного постоянства внутри хаоса, они не могут делать абсолютно точные предсказания, из которых, по нашему мнению, состоит «настоящая» наука. Современные прогнозы погоды на основе компьютерных моделей, возможно, гораздо лучше, чем те, что были раньше, но мы точно узнаем лишь то, что завтра, когда мы соберемся на прогулку, мне будет нужен зонт, а тебе – твоя симпатичная маленькая курточка.