Энтони Бучер – Дело об «Иррегулярных силах с Бейкер-стрит» (страница 32)
– Чёрт возьми! Я не тот человек, чтобы меня так травить. Я уже говорил вам, что дело Энн не имеет ничего общего с Уорром – вообще ничего. Если оно... Но неважно. Ужасно, что Ридгли вообще наткнулся на это. Но обморок, клянусь вам, чистое совпадение; и если вы хотите превратить его во что-то ещё, можете нырнуть с моими пожеланиями в самое глубокое адское озеро и там кувыркаться, сколько влезет.
– Держите себя в руках, Боттомли, – мягко проговорил мистер Эванс.
– Держать себя в руках? Недостаточно того, что я должен сидеть здесь и выслушивать вести, которые разрывают сердце. Недостаточно даже того, что меня донимают вопросами, инсинуациями и гнусными намёками на какое-то немыслимое соучастие. Но теперь меня просят держать себя в руках? Да чёрта с два! – заорал он – и, сделав это, вдруг словно подчинился отвергнутому им же совету. По крайней мере, физически. Его тело больше не тряслось, а борода топорщилась сурово и непоколебимо, когда он шёл к двери. – Я иду в свою комнату, – изо всех сил сдерживаясь, проговорил он. – Я мог бы, если бы захотел, усомниться даже в праве сержанта Финча законно держать нас в этом доме. Естественно, ни у кого нет полномочий задерживать меня в этой комнате. Мне будет интересно послушать позже, какие ещё маленькие сюрпризы вы друг другу заготовили. В данный момент я желаю только тишины. Доброй ночи.
Он удалился. Ни Джексон, ни сержант не пытались остановить его.
– После этой трогательной сцены, – проговорил Харрисон Ридгли, – предлагаю всем выпить ещё по одной. А затем, если я позволю себе принять председательство в отсутствие нашего возмущённого Тантала, мы будем иметь честь выслушать Отто Федерхута. И кто, – вслух задумался он, – получит по пальцам на сей раз?
Глава 14
Примечательное дело ядовитой ящерицы,
Свою историю, meine Herren[87], я должен предварить двумя извинениями. Одно из них касается хода моей речи, ибо, хотя я напечатал свой рассказ и тщательно перечитал рукопись, я всё же не уверен, где должны быть слова. Часто я слышал, как американцы и англичане протестуют против порядка слов в немецком языке; но наши слова, по крайней мере, следуют правилам. Вам эти правила могут показаться странными, но у нас никогда не возникает сомнений, где должно быть слово. В вашем порядке ("естественном", как вы, кажется, его называете), я теряюсь.
Другое извинение состоит в том, что я не предоставлю вам возможности сменить место действия. Я не предлагаю вам ни заброшенных домов, наполненных нацистскими шпионами, ни санаториев с прекрасными падающими в обморок служанками. Я показываю вам лишь этот дом, 221б, и претендую на интерес моего рассказа лишь в том, что жизнь моя оказалась в большей, чем когда-либо опасности от последователей Фюрера.
После ланча мой рассказ продолжается тем, что я обнаруживаю у входной двери спор между сержантом и странным молодым человеком. Молодой человек, насколько я понимаю, стремится увидеть кого-нибудь из нас – то есть любого "Иррегулярного", за исключением лишь Джонадаба Эванса, – и этот факт в тот момент выглядит весьма странным. Сержант упрямо настаивает, что молодой человек – репортёр, и настаивает, что тот не зайдёт внутрь, но на лице его я читаю напряжение личной озабоченности, не свойственное человеку, пытающемся обеспечить своего редактора статьёй.
Я вмешиваюсь в спор.
– Сержант, – говорю я, – если этот молодой человек желает видеть одного из нас, почему бы нет? Это может быть важно.
Лицо молодого человека просияло, и он атаковал сержанта со свежими силами, пока этот достойный офицер, наконец, не сдался, продолжая ворчать.
– Я Отто Федерхут, – объяснил я. – И, боюсь, лишь я могу быть вам полезен. Я не видел сегодня никого из остальных, кроме герра Эванса, и не знаю, куда они могли деться. Но если вы подниметесь в мою комнату, мы сможем обсудить вашу проблему.
На первом этаже под крышей было жарко. (Прошу прощения; читая, я помню, что вы говорите "второй этаж". Если я хочу быть хорошим американцем, то должен привыкнуть к таким вещам.) Я открыл окна, мы сняли пиджаки и устроились поудобнее.
Я хотел бы прибавить сюда романтический штрих и описать вам молодого человека, хотя мне всегда казалось, что описание внешности мало помогает в установлении образа ума и нрава. Ибо разве не было правилом судебной процедуры, что в каждом обжаловании дела должно быть представлено полное описание всех сторон и свидетелей? День Ломброзо прошёл, а день Хутона[88] хотя и настал, но свет его ещё слаб. Более того, молодые люди Америки в своей стройной и мускулистой невзрачности кажутся мне иногда столь же неразличимыми, как многие китайцы. Итак, я не могу сказать ничего, кроме того, что это был молодой американец, отличавшийся от своих многочисленных собратьев лишь тем, что он имел при себе трость, являющую собой ныне в этой стране редкость, и что я счёл его честным и прямым ещё до того, как оказался обязан ему своей жизнью. Кроме того, возможно, мистер Эванс даст вам более полное его описание, когда я закончу.
Джонадаб Эванс резко выпрямился в кресле.
– О чём вы, Федерхут? Я даже не знал, что у вас сегодня был посетитель.
– Увидите, – улыбнулся Федерхут, встряхнув своей гривой.
– Но вы сказали, что тот парень именно что не хотел меня видеть...
– Разве незнакомец сказал бы так? – лениво вставил Ридгли. – Мне навскидку показалось, что один этот факт уже доказывает, что он вас знал. Никакого оскорбления, Эванс – просто логическое умозаключение.
– Вы правы, Herr Ридгли. Но я продолжаю.
Молодой человек с трудом добрался до сути. Он выкурил три сигареты, зажигая их одну от другой, пока мы бессвязно обсуждали дело Уорра, а он пытался успокоиться. Наконец, он начал, и рассказ его был следующим:
Своё имя он хотел пока что скрыть. Он странствовал по Соединённым Штатам, трудясь то репортёром, то продавцом, то поденщиком, и неизменно наслаждаясь собой и своей жизнью. Несколько лет назад он долго жил в Лос-Анджелесе, работая на губернаторскую кампанию 1934 года, о которой он говорил так, словно она была в высшей степени значима, и я должен о ней знать, хотя я понял лишь то, что он работал на Единый фронт[89]. (Этот термин, среди всей неразберихи вашей местной политики, единственный из всех понятен мне, столь усердно и столь бесплодно добивавшемуся его в Вене.)
В период своего пребывания здесь он входил в число присяжных на коронерском дознании по делу юной девушки, умершей при загадочных обстоятельствах. Вердикт гласил: смерть по естественным причинам, но медицинское заключение было неясным; и, по прошествии ряда лет, молодой человек поймал себя на том, что вспоминает это дело и задаётся вопросом, всё ли действительно было именно так. В деле присутствовал отчим-герпетолог – исследователь рептилий, имевший, по-видимому, некий финансовый интерес относительно девушки, хотя точная его природа так и не была раскрыта. Звали отчима доктор Ройял Фарнкрофт, а имя девушки было мисс Эми Грант.
В этот момент я особенно заинтересовался; ведь Эми Грант, если я не ошибаюсь, имя, упомянутое странным голосом по телефону мисс О'Брин. Я знал, что совпадение возможно; но мне также казалось, что в мои руки вот-вот попадёт некий ключ к делу Уорра.
Молодой человек сильно переживал из-за этого дела. Он был наделён чувством гражданского долга, и его ужасало, что, служа штату присяжным, он мог ввести в заблуждение правосудие. Больше всего беспокоило его то, что у Эми Грант была сестра Флоренс; и если доктору Ройялу Фарнкрофту удалось избавиться от одной падчерицы, почему бы не попробовать с другой.
Вернувшись несколько недель назад в Лос-Анджелес, он исполнился решимости узнать об этом деле больше. Он расспрашивал знакомых, и, наконец, ему удалось представиться молодому архитектору, помолвленному с Эми Грант в момент её смерти. У этого человека были своисомнения, поскольку он знал, что определённые средства мисс Грант перешли бы после её замужества к ней из-под контроля доктора Фарнкрофта, и не доверял тому, как распоряжался этими средствами учёный. Более того, теперь он услышал, что мисс Флоренс Грант также помолвлена; а мой юный друг испытывал живые и как мы слишком рано узнаём) небезосновательные опасения за её безопасность.
Я уже заметил необычайное сходство, на которое один из вас, джентльмены, без сомнения, жаждет обратить моё внимание; но первым заметил его сам этот молодой человек. Он прочитал в какой-то статье слух из киносреды, что Рита Ла Марр сыграет в "Пёстрой ленте", и, будучи (ибо кто из мужчин не таков?) преданным поклонником чар этой женщины, он заинтересовался и прочитал рассказ. Там, к его изумлению, обнаружилась параллель с его проблемой – две сестры, отчим, финансовый интерес, загадочная смерть. Он был поражён. (Добавлю, что он читал "Пёструю ленту" лишь в виде рассказа. Тем, кто знаком и с драматической версией, нет нужды уточнять, что присутствует определённый параллелизм и с его собственной ролью – подозрительным присяжным на дознании. Всю эту проблему соотношения рассказа и драмы часто упускают из виду, в частности, в рассказе стёрта прежняя связь доктора Ватсона с семьёй Стоунеров. Но всё это относится к другой статье, давно уже мной подготавливаемой.)