Энтони Берджесс – Человек из Назарета (страница 8)

– Еще мгновение, и ты назовешь себя рогоносцем, – смело заявила Мария, усмехнувшись.

– Ну уж нет, – отозвался Иосиф. – Оставим это женатым. Слава Богу, но сон закончился. Я отправляюсь в свою мастерскую, к моим верным ученикам.

– Верным? Это Иаков-то верный? Ворует у тебя дерево и инструменты, делает игрушки и за твоей спиной продает их детям!

– Как и всякая другая женщина, ты уводишь разговор в сторону. Но меня это не касается. Ты мне не жена. Я холостой, но не дурак!

– А ведь ты говорил о любви, – сказала Мария, – и делал это совсем недавно. Неужели от любви можно так легко отказаться? А ведь любовь – это надолго, если не навечно, а любовь и доверие всегда идут рука об руку. Ты говорил мне, что любишь Бога, хотя никогда его не видел. Вот где любовь и вера сливаются воедино. Почему же сейчас все не так?

– Потому что… – начал Иосиф, – потому что верить в Бога проще, чем верить…

Но Марию было трудно переспорить.

– Ты обручен с женщиной, которая станет…

– Не смей! – почти закричал Иосиф. – Не святотатствуй!

И, мгновение спустя, уже спокойнее (она же еще девочка, и девочка в беде – откуда ей знать значение этого слова – святотатство?), он произнес:

– Ни один мужчина в это не поверит.

– Но ты – не просто мужчина, – парировала Мария. – И я – не просто женщина. Мы избраны, и ты в этом убедишься. Жаль только, что Богу придется тратить на это свои драгоценные силы.

Иосиф пробормотал что-то невнятное, махнул рукой, еще раз обошел вокруг стола, который делал для Марии, для них двоих.

– Иди с миром, Иосиф, – сказала Мария. – Пусть горечь уляжется в твоей душе. Ты мне не веришь? Ну и пусть. Завтра ты вернешься ко мне и заговоришь по-другому. Я тебе обещаю.

– Ты обещаешь? Ты?

– Я имею право давать обещания.

С болью во взоре Иосиф глянул на Марию. Тело его словно свело судорогой, и он вышел. Мария же продолжала, улыбаясь, гладить кота, который урчал так, словно у него вот-вот разорвется сердце.

Той ночью Иосиф так и не смог заснуть. Он ворочался на своей постели, время от времени издавая глухой стон – да, он был глубоко уязвлен, но одновременно его терзало необъяснимое чувство вины. Он буквально воочию видел, как взбешенная толпа преследует Марию, забрасывает ее камнями, а она, рыдая и прикрывая ладонями вспухший живот, пытается убежать. Насколько закон позволяет сочувствие грешнику? С другой стороны, можно ли ее винить в том, что произошло? Если бы тогда, в молодости, тяжелые железные тиски не упали ему на низ живота и не повредили неизлечимо его мужское достоинство, он не стал бы тем, чем стал. Сейчас уже мало кто помнит о несчастии, произошедшем с ним, а если бы он стал заново рассказывать эту историю, вряд ли бы ему поверили. Раньше никто не подозревал о подлинных причинах его холодности с женщинами – Иосиф открыто примкнул к секте, которая настаивала на том, что истинное бытие человека есть бытие в духе, и демонстративно отвергала плотскую жизнь – даже есть и посещать отхожее место у них было принято со стонами ужаса и отвращения. Теперь же, если бы он принял ребенка, которого Мария понесла от незнакомого мужчины, в чем она, как видно, нисколько не раскаивалась а, напротив, даже гордилась этим обстоятельством, соседи, вероятно, отнеслись бы к этому с пониманием, – он бы повел себя как вполне нормальный мужчина. Дело в том, что хотя секта, в которой он состоял, и не была запрещена духовными властями, но члены ее почитались свихнувшимися. Любой здравомыслящий человек понимает, что вкусно поесть – это приятно, а периодический визит в отхожее место – это путь к здоровой жизни.

Но, Господи, как с этим жить? Это предательство, это бесчестие, скрывающееся под маской лицемерия! Хитрость, которая, впрочем, и не будет особой хитростью, если подумать. Так может ли он оттолкнуть Марию, бросить ее на растерзание толпе, вооруженной камнями? И Иосиф сделал то, чего обычно не делал, – он достал из шкафа кувшин с вином и, приложившись, долго пил. Ему хотелось спать. Вино было крепким. Иосиф надеялся, что вино отправит его в сон достаточно глубокий, чтобы там, во сне, разрешились все его ужасные сомнения и все в теперешней жизни стало бы для него ясным и определенным. И он уснул, и решение пришло.

– Иосиф! Иосиф!

– Кто меня зовет? Кто ты?

– Посланник Господа. Слушай меня, Иосиф!

– Позволь мне тебя увидеть! Я слышал слишком много всякой чепухи по поводу посланников Господа, равно как и по поводу того, что можно произвести на свет дитя без физического соития. Выйди и покажи себя!

– Нет, Иосиф! Достаточно и того, что ты слышишь меня. Слушай и верь мне.

– Почему я должен верить? Меня и так просят верить в то, во что верить нельзя, потому что, если я буду в это верить, из плотника я превращусь в последнего дурака. Конечно, я уже дурак, но не настолько, чтобы верить тому, кто говорит, будто он ангел Господень. Покажись или проваливай!

– Я не уйду, пока ты не поверишь мне, а ты поверишь, как только прокричит петух и наступит утро. Но я не собираюсь являться тебе во плоти – ты лишь грубый плотник и недостоин лицезреть меня. Поэтому – просто слушай. Я буду говорить медленно и понятно.

– Ну что ж, говори, а я послушаю.

– Хорошо. Я буду говорить об обрученной с тобой Марии, дочери Анны и Иоакима, из города Назарета, что в Галилее.

– Я слушаю…

Свадьба получилась веселой, может быть, даже нарочито веселой. Неожиданно пошел дождь, в чем кто-то увидел доброе предзнаменование, а потому угощение отнесли в дом, и пир с вином, жареной бараниной и сластями развернулся уже под крышей. Парочка сплетников шепталась в уголке: Мария могла бы выбрать себе жениха и помоложе, не этого старца с холодной кровью. Кто-то, как это бывает на любой свадьбе, шептал кому-то на ухо, что она просто должна была выйти замуж. Бен-они и Калеб, пожилые и пользующиеся уважением галилеяне, не скрывая, восхищались домом и даже поглаживали его стены.

– Должно быть, затраты произведены немалые. Какое у нее приданое?

– Дом. Теперь он в ее собственности.

– А это нормально? Разве в семье не осталось мужчин?

– Прекрати! Неужели я должен объяснять тебе закон Моисея? Женщины тоже имеют право на наследство.

– Несовершеннолетние?

– Теперь это дом Иосифа.

– Все равно странно. Невеста забирает жениха в свой дом. Какой-то матриархат получается. Так делают гои.

– Теперь это дом Иосифа. Ничего другого сказать не могу.

Среди гостей были и члены той секты, к которой когда-то примыкал Иосиф и которая выступала за духовную чистоту – теперь они неловко ежились под белыми одеждами и с негодованием вздымали свои чистые руки, когда им предлагали мяса или вина. Один из сектантов, которого звали просто Глава Братства, словно носить обычное человеческое имя уже означало запачкать себя, с ноткой разочарования в голосе разговаривал с невестой. Невеста же говорила:

– Я же объяснила, почему никогда не смогу с вами согласиться. Мне кажется, в своем стремлении к чистоте вы зашли слишком далеко.

– Разве можно в этом зайти слишком далеко? – иронически усмехнулся один из братьев, известный под именем Утренний Свет.

– Я хорошо знаю то, о чем вы спорите, – вступил в разговор Иосиф. – Да, Господь есть сама чистота, чистый дух. Но Господь создал человека из плоти и крови. И нельзя отрицать плоть. Человеку, после дневных трудов, необходимы тарелка мяса и чаша вина.

– Ты говоришь так, как говорят солдаты. Еще немного, и ты скажешь, – здесь говорящий содрогнулся, – что после вина и мяса человеку потребуется женщина.

– Мужчина не всегда нуждается в женщине в этом смысле – как и женщина в мужчине. Но они могут нуждаться в другом – в духовной связи.

– Духовный муж? Духовная жена? Может быть, еще и духовные роды?

– Прости меня, – ответил Иосиф, – но я должен поговорить c другими гостями, не столь уважаемыми, как вы.

И он отправился к группе бедно одетых гостей, которые весело смеялись, с удовольствием лакомясь едой и вином.

Глава же Братства сказал Утреннему Свету:

– Нельзя забывать, кто он есть. Простой плотник. Весьма низкое занятие.

И эта парочка покинула свадьбу, о чем никто не пожалел.

Не уверен, что ты поверишь всему, о чем я уже рассказал. Тем более маловероятным тебе покажется то, о чем я только собираюсь рассказать. Но, поверишь ты мне или нет (и веришь ли ты вообще в чудеса), я должен заявить, что Иосиф и Мария жили счастливо, и жили в ожидании великого чуда. Однажды вечером, за ужином, Иосиф сказал:

– Утром я виделся с ребе Хомером. Он опять об этом говорил.

– О чем? Об Иоанне? Елизавете? Захарии?

– Да, как всегда. Утверждал, что Иоанн никак не может быть Мессией. И цитировал Писание. Странно. Я всегда считал, что Писание это… просто Писание. Никогда не думал, что в этой книге написано про то, что случилось. Или что случится. Пророчество, одним словом…

– И что еще он сказал? – спросила Мария, постукивая черенком ножа по столу. Иосиф, неловко орудуя ножом, положил на тарелки тушеного мяса.

– Я всегда держу язык за зубами, когда речь идет об этом пророчестве – ну, про деву и ее ребенка. Но ребе сегодня утром настаивал, что мать этого ребенка будет девственницей.

– Вот как?

– И, ты знаешь, от его слов меня бросило в дрожь. А потом там кое-кто стал кричать, что это – чепуха. Это был, как всегда, Иоафам. И еще кое-кто. Это невозможно, кричали они. Бог всегда являет свою волю через привычные вещи. Если может, конечно. Нечто создает, а потом оставляет как есть и больше не вмешивается. А здесь, с Захарией и Елизаветой, все пошло не так. Он нарушил привычный порядок. Разве может понести и родить женщина, давно вышедшая из детородного возраста? Значит, это всем нам предупреждение. Знамение то есть. А потом Господу приходит в голову еще более странная идея – а пусть-ка родит девственница! Одной слишком поздно рожать, другой – слишком рано. Не просто молодая девушка, сказал ребе Хомер, а молодая девушка, которая ни разу… Я, вообще-то, держал язык за зубами, и меня даже бросило в дрожь, но этот Иоафам, он, как всегда, был остер на язык, и он с ходу сочинил фразу, как две капли воды похожую на стих из Писания – про дерево, дрожащее под топором. Понятно, это он пошутил.