Энтони Берджесс – Человек из Назарета (страница 7)
– Но каким образом? – спросил стоящий рядом другой человек, по имени Исмаил. – Увидела это во сне?
– А почему бы и нет? Мы много чего узнаем из снов.
– И все-таки это какое-то безумие, – не унимался Иоафам. – Это что, та Елизавета, которая замужем за этим, как его – немым священником?
– Ну да, – ответил Иосиф. – Троюродная сестра Марии.
– Все равно не верится, – ухмыльнулся Иоафам. – Как будто Господь у них на побегушках. Раз – и священник онемел! Другой раз – и вот вам, он уже папаша!
– Нет никакой гарантии того, что будет сын, – сказал Исмаил. – Они, наверное, ходят, раздувшись от важности – вот как Господь к нам милостив. А потом раз – и дочка!
– Вряд ли Господь станет заморачиваться из-за дочки, – предположил Иоафам. – И все-таки, каким образом он сообщил эту новость священнику? А тот – своей жене? Ведь он же немой.
– Она умеет читать, – ответил Иосиф. – Я это точно знаю. Он наверняка все записал, а она прочитала. У них очень дружная семья. И не бедная. И, кстати, они родня царю. Далекая, но – родня.
– Это ни о чем не говорит, – покачал головой Иоафам.
И, секунду помолчав, спросил:
– И когда же ты нас пригласишь на свадьбу?
– Еще не скоро, – отозвался плотник. – Мы только что обручились.
– Только что обручились, – с нарочитой важностью произнес Иоафам, – а зазноба твоя уже укатила.
– Поосторожнее, – предупредил Иосиф, взвешивая на руке отполированное ярмо. – Поосторожнее, Иоафам. Всему есть пределы.
Исмаил, старик со впалой грудью, принялся кашлять.
Иоафам и здесь нашел, к чему привязаться.
– Вот оно, напоминание о том, что все мы смертны. Как это говорится? «Помни, несчастный! Кашель – это звук пилы, разрушающей древо твоей жизни»…
– Что-то я не помню такого стиха в Писании, – откашлявшись, проговорил Исмаил.
– Это я только что придумал. Я – пророк Иоафам.
И, ухмыльнувшись в последний раз, булочник повернулся и пошел на противоположную сторону улицы, к своим противням.
Глава 6
Когда же Елизавете пришло время родить, повивальных бабок явилось гораздо больше, чем было необходимо. Сошлись и съехались они со всей округи, и каждой страшно хотелось принять участие в столь необычных родинах, или хотя бы быть рядом, чтобы увидеть то, что всякий здравомыслящий человек посчитал бы невозможным, невероятным и, строго говоря, нереальным. Конечно, такого рода случаи могли быть описаны в книгах, но повивальные бабки, как правило, книг не читают. Конечно, что-то подобное мог в своих книжках вычитать Захария, священник, но он оставался нем и, как знали бабки, уже начинал впадать в старческое слабоумие. Тем не менее все признаки того, что Елизавета готовится родить, были налицо – большой живот ее судорожно напрягался, она обливалась потом, когда схватки накрывали ее, – такое не изобразишь, не притворишься.
А затем, довольно легко, Елизавета разрешилась мальчиком. Крепким и таким большим, какого бабки никогда еще не видели. Когда малышу обрезали пуповину, связывавшую его с матерью, и, как положено, пару раз шлепнули по мягкому месту, он взглянул на свет Божий и басовито завопил.
Мне кажется, в этом месте я должен сделать важное уточнение – несмотря на то, что говорят легенды, во множестве ходившие уже после его смерти, ребенок этот не выглядел великаном. Сколько мы слышали историй про огромную, размером с бычью, голову, которую хранили в винной бочке, настолько тяжелую, что требовалось двое, а то и трое крепких мужчин, чтобы поднять ее (такие истории в ходу в Галлии). Но где сейчас находится эта голова – никто не знает. Нет, ребенок оказался крупным, и он вырос в мужчину, рост и стать которого сильно отличались от того, к чему мы привыкли в Израиле, где мужчины не славятся особыми размерами. Но Голиафом он не был. Не был он, давайте уж будем честными, и Самсоном. Похожие истории ходят о его родственнике, Иисусе-плотнике, которого некоторые тоже называют великаном, и, думаю, какая-то правда в том есть – только, может быть, в той части этих историй, которые относятся к взрослой жизни Иисуса. Впрочем, не станем забегать вперед слишком далеко. Что же касается нынешнего новорожденного, то мальчик оказался крупным и горластым, и, когда пришел день обрезания, он горестными воплями оплакал утрату своей крайней плоти – так, словно для него это была самая ценная вещь в мире. Священник же, который своим присутствием освящал обряд, провозгласил:
– Сие дитя предает часть плоти своей Богу семени Авраамова во имя союза с ним, равно как и часть крови своей. И да будет наречен он, как и отец его – Захарией.
Сам же Захария сильно возбудился при словах священника, и тогда Елизавета сказала:
– Нет! Имя ему – Иоанн.
Удивлению собравшихся не было предела, но священник, преодолев недоумение, посмотрел на Захарию, который взволнованно размахивал руками и натужно силился что-то произнести, и задал все-таки свой вопрос:
– Иоанн? Но разве в твоей семье и семье твоего мужа кто-то носит подобное имя? Если нет, то мы не можем назвать это дитя Иоанном.
– Когда мужу моему было видение в храме, именно это имя услышал он из уст архангела – Иоанн!
– Мы должны услышать слово, произнесенное отцом, – произнес священник, – но уста отца запечатаны!
Захария же, взволнованно жестикулируя и мыча, потребовал, чтобы принесли ему глиняные таблички и стилус, что Елизавета и сделала. Легенды рассказывают, что, как только младенец услышал собственное имя, то сразу же радостно завопил, хотя и нет у нас особых оснований верить в точность рассказываемого – с чего бы это Господу понадобилось заставлять его вопить, если в тот же момент уста Захарии отверзлись и он ясно и четко произнес:
– Зовут его Иоанн!
И вновь изумились собравшиеся, а некоторые пали на колени. Захария же, словно желая выговориться за все эти девять месяцев вынужденной немоты, стал велеречивым, как пророк. Младенец закричал снова, но отец, приказав ему замолчать, заговорил. Слова его лились гладко и торжественно, фразы звучали ясно и четко, словно Захария репетировал их все время, пока был нем.
И говорил Захария так:
– Благословен Господь наш, Бог Израилев, что посетил народ свой и принес избавление ему; и воздвиг рог спасенья нам в дому Давида, слуги своего…
Иоанн же все это время вопил так, словно дудел совсем в другой рог. Мать принялась качать и успокаивать сына, но тот только пуще раскричался. Захария же, уже не обращая внимания, продолжал:
– И возвестил Господь устами бывших от века святых пророков своих, что спасет нас от врагов наших, от руки всех ненавидящих нас, что сотворит милость народу своему, который станет служить ему без страха, в святости и правде перед ним до скончания дней своих.
Многим показалось, что Захария излишне многословен, но единственным протестующим оказался маленький Иоанн, который вновь завопил, после чего и священник, явно решивший не уступать младенцу в громкости, добавил звука:
– А ты, дитя мое, чей голос станет еще громче, как скоро ты обратишь свои силы к служению Господу нашему…
Многие улыбнулись этим словам, но не Захария.
– … и наречешься ты, дитя, пророком Всевышнего, ибо явишься первым пред лицом Господа приготовить пути ему, дать уразуметь народу его спасение в прощении грехов их, по милосердию Бога нашего…
Говорят, что последние слова свои, высказанные по поводу столь чудесного события, Захария уже не столько произносил, сколько пел, и действительно было что-то от песни в речи, что изрекал он своим ясным чистым голосом:
– …который посетил нас свыше, дабы просветить сидящих во тьме и тени смертной и направить ноги наши на путь мира и жизни вечной.
Закончив, Захария склонил голову в молитве. Младенцу же дали грудь.
Мария, возвращаясь с караваном в Назарет, не могла забыть эту фразу, «…посетил нас свыше», и она звенела в ее голове, словно колокольчик, подвешенный под шеей головного верблюда. Да, и ее
Вернувшись домой, Мария тихо сидела с Катсафом на коленях, двумя пальцами поглаживая кота под мордочкой. Кот урчал от удовольствия, Иосиф же говорил:
– Хитрости безмерной была твоя мать, знала, где найти самого доверчивого человека, самого большого дурака во всем Назарете!
Он топтался вокруг стола, который заканчивал, стонал и сжимал свои слабые кулаки. Мария же терпеливо ждала. Когда Иосиф устанет стенать, можно будет ему все объяснить.
– То, что случилось с Елизаветой, – чистая правда. Поезжай и посмотри сам.
– Я не сомневаюсь в том, что это правда. И я не об этом говорю. Я говорю о том, что это чудо вы используете, чтобы прикрыть… чтобы прикрыть… Но у меня нет никакого права гневаться. Я просто рад, что все понял вовремя. Теперь я пойду к ребе Хомеру и все отменю… да, отменю. Слава Богу, что я все узнал.
– Ты ничего не узнал, – покачала головой Мария. – Пройдет немного времени, и ты все увидишь собственными глазами. Пока же ты должен верить тому, что говорю тебе я. Сам ты ничего не узнал.
– Почему я должен тебе верить? – воскликнул Иосиф. – По-твоему, мужчина должен верить любой, самой дикой сказке, которую неверная женщина расскажет ему, чтобы прикрыть то, что была ему неверна? Прости меня, но я должен это сказать: не очень-то весело жить под одной крышей с ребенком, зачатым в грязи. Но есть еще такая вещь, как мужская честь…