Энно Крейе – Политика Меттерниха. Германия в противоборстве с Наполеоном. 1799–1814 (страница 62)

Этот так называемый «реализм» иногда приносил успех, но в целом он оставался фатальным заблуждением, поскольку был примитивней и прямолинейней, чем сама действительность. «Люди этого сорта, – говорил через несколько лет о Штадионе Меттерних, – всегда склонны впадать в крайности. Для них не существует полутонов, но, так как полутона все-таки существуют, эти люди при столкновении с необычной ситуацией вместо того, чтобы подумать, действуют наугад». Штадион сознавал необходимость сближения с Пруссией и предлагал проекты значительного расширения ее территории, однако он исключал из них важный элемент, необходимый для успеха, – Саксонию. Рассматривая германскую проблему в целом, Штадион не сомневался, что ее сущность заключается в умиротворении промежуточных германских государств. Но когда он доказывал необходимость проведения в отношении этих государств жесткой политики, а также предлагал шантажировать царя сепаратным миром Австрии в случае необходимости, чтобы тот пожертвовал своими германскими родственниками, то было трудно понять, каким образом он все же рассчитывал сокрушить Францию. Способ решения германской проблемы Штадионом вызывал много вопросов. И наоборот, политика примирения и сотрудничества с промежуточными германскими государствами, проводимая Меттернихом, хотя и встречала трудности, все же оставалась последовательной, и по состоянию дел на декабрь она в наименьшей степени зависела от непредсказуемых решений Наполеона или Александра. Реализм Меттерниха не зависел от конкретных обязательств, оставлял все пути открытыми на возможно длительную перспективу, и в этом он напоминал реализм Бисмарка и Наполеона. Меттерних был не менее реалистичен, когда уклонялся от эффектных ходов на европейской шахматной доске. Победы достигаются и путем продвижения в выигрышную позицию в эндшпиле пешек.

Выигрыш в игре был для обоих австрийских политиков общей целью, несмотря на их разногласия. Совершенно по-другому смотрел на вещи Вильгельм фон Гумбольдт, который изложил в середине декабря в ответе на августовский меморандум Штейна свою версию конституции Германии. «Германия должна быть свободной и сильной, – написал он слова, подхваченные представителями несколько поколений немцев, – не просто для того, чтобы защититься от того или иного соседа, от любого врага, но именно потому, что нация, достаточно сильная для внешнего мира, может сохранить в себе дух, который порождает все внутренние блага». Германия по своей природе, настаивал Гумбольдт, была территорией проживания разных народов и произрастания разных традиций, ее прославивших. Судьба Германии в том, чтобы быть ассоциацией государств, а не в том, чтобы представлять собой унитарное государство, подобное Франции, или скопление разнородных государственных образований, подобное Италии, утверждал он. Вследствие этого Гумбольдт не отдавал предпочтения ни сильной централизованной власти, ни дальнейшей консолидации мелких территориальных единиц. Восстановление рейха он считал невозможным, меж тем как выгоды германских государств в плане обеспечения безопасности будут сведены на нет, по его мнению, калейдоскопичностью культуры Германии.

Тем не менее Гумбольдт в той мере, в какой позволял его прусский патриотизм, симпатизировал сторонникам восстановления рейха. Целью его «союза взаимной обороны» было не только обеспечение «спокойствия и независимости всей Германии», но также «справедливого правового порядка в каждом отдельном государстве». Осуществление последней цели предусматривало несколько новшеств вроде эмбрионального таможенного союза, но его главным назначением было восстановление сословий («древнего германского института», как он выражался), особых правовых норм для защиты князей от аннексий и обеспечение прав подданных малых государств обращаться в верховные суды крупного соседа – предпочтительно одного из большой четверки: Австрии, Пруссии, Баварии или Ганновера. Поскольку эта четверка также выступала арбитром в межгосударственных спорах, она на самом деле играла роль старого имперского Верховного суда и в отсутствие императора являлась верховной инстанцией. «Этот трактат, – разъяснял Гумбольдт Штейну, – является только попыткой показать, что можно сделать в условиях, когда восстановление имперской конституции невозможно».

В остальном Гумбольдт, как и большинство его современников, рассматривал германский вопрос главным образом с точки зрения обороны. Он считал, что ассоциация государств должна быть постоянной. Отдельным государствам следует запретить заключать соглашения, противоречащие условиям договора об объединении. Все государства – члены ассоциации должны выставлять воинские контингенты, так же как и в Рейнском союзе. Великие державы, особенно Великобритания и Россия, должны гарантировать безопасность конфедерации. Ключевую роль в этой схеме должны были играть Австрия и Пруссия в качестве надзирателей. Предполагалось, что они будут инспектировать армию, устанавливать квоты и стандарты, решать спорные проблемы. В отличие от Штадиона, Гумбольдт, однако, верил в то, что две державы могли бы сотрудничать более эффективно, если бы были отделены от Франции малыми буферными государствами, а не сами занимались обороной Рейна.

Таким образом, Австрия и Пруссия наделялись двойными функциями: им вменялось определить положение Германии в Европе совместно с Англией и Россией. Вместе с Баварией и Ганновером они должны были обеспечить в Германии внутренний порядок. В обоих случаях, однако, властные полномочия гарантов сводились к реагированию на специфические ситуации. Не должно было быть ни суверенного главы, ни германского суда, ни механизма исполнительной власти, ни всеобщего законодательного органа, ни даже конференции дипломатов, которую предлагал Генц в своем проекте 1809 года. Причину этого определить нетрудно. Для Гумбольдта нация представляла собой главным образом культурологическое понятие. В политике он был прусским государственным деятелем. Рейх предполагал слишком большую роль Габсбургов, конференция дипломатов – слишком активное участие малых государств. Кондоминиум в пределах, им предлагаемых, обеспечил бы Пруссии паритет с Австрией независимо от урегулирования территориальных вопросов и не ограничивал бы ее свободу действий в качестве крупной державы. В целом Пруссия должна была приобрести от этой схемы столько же, сколько уступала в рамках статуса европейской державы, не говоря уже о выгодах, которые она имела в плане усиления своего влияния в Германии через апелляционные суды и арбитраж. Обе эти прерогативы использовались бы по отношению к малым государствам на севере гораздо чаще, чем в сфере влияния Австрии.

Это замечание вовсе не является критикой позиции Гумбольдта, но напоминанием о том, что его часто цитируемые реверансы в адрес немецкой нации не надо смешивать с конкретным предложением решения германской проблемы. В проекте Гумбольдта было много такого, что мог бы принять даже Меттерних: приоритет внешней политики и обороны, уверенность в том, что рейх невозможно и не нужно восстанавливать, желание избежать дальнейшей консолидации малых германских государств и, что самое важное, понимание необходимости тесного сотрудничества Австрии и Пруссии не в смысле раздела сфер влияния, к чему стремились Штадион и Харденберг, но в общегерманской политике. Даже идею привилегированного статуса Баварии и Ганновера Меттерних, как мы убедимся позднее, пытался претворить в жизнь. (См. ниже, глава 10.) Лишь решимость Гумбольдта регулировать внутренние дела германских государств противоречила представлениям австрийских политиков. Совпадение точек зрения здесь неудивительно. Прусский посол в Вене в течение трех лет знакомил Гумбольдта с идеями Меттерниха, и тот не мог пренебречь ими. Наоборот, Гумбольдт отнесся к этим идеям с величайшим почтением.

Тем не менее прусского министра поразило то, какая пропасть пролегла в подходах к германской проблеме между ним и австрийцами, особенно после того, как он познакомился с идеями Генца по этой проблеме. Генц, которому по прибытии во Фрейбург сразу же попалась в руки копия меморандума Гумбольдта, направил свою критику на содержавшуюся в нем трехъярусную систему государств. При такой системе, доказывал он, к решению вопросов войны и мира придется допустить лишь Баварию и Ганновер, а это вызовет недовольство всех других государств. Еще хуже то, что проект предполагал урегулирование, как бы деликатно оно ни осуществлялось, внутренних дел государств, причем ему будут подвержены в одинаковой мере как карликовые государства, так и крупные державы. Это, по мнению Генца, вызовет нарекания со всех сторон на ущемление суверенитета. Создание лиги равных, говорил он, трудная задача при любых обстоятельствах, но начинать с равных, затем понижать статус некоторых государств и снова возвращаться к лиге равных вообще глупо. Лишь месяцем раньше Гумбольдт говорил о рейхе Габсбургов, что «это образование в короткий срок выродится в такое буйство анархии, внутренних конфликтов и интриг, что его члены перестанут понимать, который из них по рангу первый, а который – последний. То же самое можно сказать о прусско-австрийском кондоминиуме, который отличался от «империи» только участием в нем на равных Пруссии. Если деление германских государств на различные группы было необходимо, то, по мнению Генца, это следовало бы сделать посредством аннексии малых курфюршеств, желательно путем слияния родственных династий, а затем формирования альянсов среди четырнадцати (или около того) оставшихся суверенов на сугубо равной основе. Предложение было не совсем последовательным, но оно доказывало вполне определенно: Генц не был доктринером и законником, выискивающим оправдания для проекта Гумбольдта. Он был реалистом и, подобно Меттерниху, учитывал политический вес германских князей.