Энно Крейе – Политика Меттерниха. Германия в противоборстве с Наполеоном. 1799–1814 (страница 61)

Следовательно, к концу 1813 года Меттерних добился успехов по периметру Германии – в Швейцарии и Италии, сбалансировав свои неудачи в Саксонии и Дании. Но это были проблемы местного характера, их решение давало слабое утешение в связи с его неспособностью установить мир на Рейне. Когда союзные министры, собравшиеся на этот раз во Фрейбурге, подняли бокалы за новогодний праздник, условия Франкфурта еще оставались официальным предложением союзников и Меттерних продолжал подготовку к мирной конференции на их основе. Но в Гааге уже находился Каслри, обещая вновь посаженному на трон герцогу Оранскому, что он получит Бельгию в придачу к восстановленному государству Нидерланды. В Германии же в связи с форсированием союзниками Рейна радость выражалась настолько бурно, что лишь чудодейственное воскрешение военной фортуны Наполеона могло бы сделать старое предложение о переговорах приемлемым. Само по себе вторжение во Францию воспламенило воображение противников Наполеона, но, когда поэт Арндт сопроводил вторжение лозунгом: «Рейн – стремнина Германии, но не ее граница!» – даже людей без воображения охватила эйфория, которой так боялся Меттерних. «Мир думает и говорит так же, – отмечал Генц, – как Клейст в 1809 году: «Убей его – суд человечества не станет спрашивать тебя за что».

Завоевания на левом берегу нижнего и среднего Рейна всегда были тайными желаниями всех, кроме Меттерниха, Шварценберга и Фридриха Вильгельма. Теперь речь шла также об Эльзасе. Люди сентиментальные припоминали, что Эльзас был грубо отторгнут от рейха Людовиком XV. Военные, особенно Блюхер и Гнейзенау, добивались создания крупной военной базы под Страсбургом. «Неужели мы допустим, чтобы Рейн стал снова границей Французской империи?» – спрашивал кронпринц Людвиг Баварский, не разделявший франкофильства своего отца. «Нет! – восклицал он в присутствии австрийского посла в Мюнхене. – Я исхожу из следующего принципа: Рейн должен принадлежать Германии, леса Вогезов и Арденн должны стать границей Франции». В том же духе Гумбольдт планировал создание пояса германских государств, контролирующих оба берега Рейна от Швейцарии до Голландии. Между тем с австрийской стороны Штадион вознамерился воспользоваться обстановкой, чтобы присоединить Эльзас к Брейсгау и дать возможность Австрии утвердиться на верхнем Рейне. Его горячо поддерживал Харденберг, видя в такой поддержке оправдание собственных притязаний на Саксонию.

Подобные устремления были бы нежелательны даже в том случае, если бы за ними не стояло ничего больше, кроме дальнейшего ослабления Франции перед дальнейшим походом союзных армий на запад. Но ситуация стала крайне опасной, когда Александр в начале января стал открыто распространяться о своих планах посадить на французский трон своего протеже Бернадота. Теперь Меттерних сталкивался с угрозой образования нового франко-русского союза. В лучшем случае такая перспектива была чревата созданием кондоминиума над Германией, подобного тому, какой осуществляли Наполеон и Александр после краха рейха. В худшем же случае это предвещало новый Тильзит, на этот раз с диктатом России. Меттерних отреагировал весьма энергично. Он проинформировал депешей Шварценберга о развитии событий и приказал ему остановиться со своей армией на плато Лангре, не двигаясь с места без дальнейших указаний. «В наши расчеты не входит, – объяснял он генералу, – жертвовать хотя бы одним солдатом ради утверждения Бернадота на троне».

Те же самые события вновь придали срочность решению германской проблемы. Очевидно, почти все, кто выражал когда-нибудь свое мнение по этой проблеме, собрались в новой штаб-квартире союзников, чтобы внести свою лепту в поддержание энтузиазма «дней Фрейбурга». Кроме Меттерниха и Харденберга здесь присутствовали Штадион и Гумбольдт, а от России – князь Разумовский и Нессельроде. Генц, оставшийся в Праге наедине с мрачными переживаниями по поводу его исключения из круга избранных штаб-квартиры, наконец получил вызов от Меттерниха и прибыл во Фрейбург 15 декабря. Штейн, которого задержали во Франкфурте административные дела, пропустил большую часть переговоров, но в конце концов появился в городе 20 декабря.

В атмосфере всеобщего ликования во Фрейбурге Меттерних с трудом скрывал свои невеселые мысли. Да, даже наиболее ярые поборники империи были вынуждены признать, что союзнические договоры с промежуточными германскими государствами похоронили надежды на восстановление рейха, по крайней мере в его прежней форме. Но новые идеи, циркулировавшие в виде многочисленных меморандумов, постулировали почти все без исключения необходимость слабой Франции и исходили из посылки, что Россия будет уступчивой и великодушной.

Одним из явных поборников империи был граф Штадион. Перед лицом того, что промежуточным германским государствам был гарантирован суверенитет, он ухватился за идею союза Австрии и Пруссии плюс 7–8 промежуточных германских государств, разросшихся за счет своих малых соседей. Его волновала в первую очередь линия обороны по Рейну, из-за чего он считал план Штейна, предусматривавший объединение ряда западных территорий в союз, оторванный от Пруссии и Австрии, совершенно неприемлемым. Штадион не верил и в лигу равных, которую в то время отстаивал Меттерних. Издали Австрия едва ли сможет, утверждал он, состязаться во влиянии на Рейне с расположенной по соседству от него Францией. «Неужели министерство в Вене тешит себя тем, – спрашивал он, – что оно сможет бороться со всеми пороками суверенов карликовых государств лишь своим авторитетом и престижем? Но этот сложный комплекс проблем пока еще не только не решен, но даже не обсуждался». Для Штадиона единственным возможным решением проблемы были радикальные преобразования, которые позволили бы двум крупным государствам контролировать малые государства и делить ответственность за стабильность и безопасность Германии.

Соответственно, он хотел, чтобы Пруссия получила Клев, Берг, Марк, Реклингхаузен, Мюнстер и Вестфалию, что дало бы ей возможность контролировать Рейн от Майнца до границы с Нидерландами. Между тем Австрия должна была получить, по его мнению, весь правый берег реки от Брейсгау до Страсбурга, вместе с южной частью Вюртемберга, что даст ей сообщение с ее коронными землями. Если для этого Баварии потребуется компенсация, ей можно было выделить земли в районе среднего Рейна. Ей необходимо было также заключить договоры с двумя державами с целью координации действий по защите западного рубежа Германии. Другим государствам, охваченным территориями Австрии и Пруссии, а также отрезанным от Франции, не останется ничего иного, кроме как подчиниться схемам федеративного устройства, выработанным совместно Берлином и Веной. Штадион не конкретизировал, каким он видит это федеративное устройство, за исключением того, что он имел в виду как истинный сторонник империи, – адекватной защиты династий, ставших жертвами аннексии.

Поскольку Франция оставалась основной противостоящей силой, Штадион стремился решить германский вопрос как можно быстрее, чтобы исключить французское влияние на это решение. Тем не менее он не пренебрегал и опасностью с востока. Защита Рейна была первоочередной целью его планов потому, что он не меньше Меттерниха опасался франко-русского союза. Это тревожило его больше всего, и потому он считал, что сильная Франция только усугубит беду. Вместо того чтобы заигрывать с Бонапартом, пусть даже его и можно было бы склонить к принятию условий союзников при сохранении на троне, пусть даже его и можно было бы сделать союзником Австрии и отвадить от попыток вовлечь промежуточные германские государства в Рейнский союз, Штадион предпочитал полную определенность, которая гарантировала бы устранение хотя бы одной угрозы. В этом, и только в этом случае Австрия могла бы, опираясь на Германию и союз с Англией и Пруссией, противостоять в полной мере России, будь она на Балканах, в Польше или самой Германии.

Общая концепция Штадиона относительно австрийских проблем не отличалась существенно от взглядов Меттерниха. Оба выступали за создание в Центральной Европе системы коллективной безопасности. Оба придавали первостепенное значение союзническим отношениям с Англией и Пруссией. Поскольку зимой 1813/ 14 года это были самые важные задачи Австрии, понятно, что Меттерних отводил Штадиону второе после себя место в политическом торге. Они расходились не столько в реконструкции ситуации, сколько в оценке последствий ее развития. Внешне большим реалистом казался Штадион: он не доверял Наполеону и стремился раз и навсегда покончить с угрозой со стороны Франции, он выступал за жесткую политику в отношении промежуточных германских государств и не возражал против превращения Северной Германии в сферу влияния Пруссии. Программа Штадиона была простой и прямолинейной, частью из-за того, что она отражала характер самого Штадиона как человека, частью оттого, что его положение позволяло ему некоторые вольности, невозможные для политика, наделенного всей полнотой ответственности. Его реализм не отличался, по существу, от реализма Феликса Шварценберга, Шлиффена или Клемансо: он был дерзким, прямолинейным, решительным и, в силу этих же свойств, лишенным гибкости. Такой реализм был чреват рисками, настолько опасными, что его следует считать скорее неосознанным, чем расчетливым.