Эннио Морриконе – В погоне за звуком (страница 45)

В этой связи стоит упомянуть о романе Мандзони «Обрученные», действие которого разворачивается на фоне гражданских восстаний, голода и чумы. Тема любви и смерти, Средневековье и древнегреческий театр легли в основу романтизма, высшим этапом которого стало творчество Вагнера. Вагнер создал новый музыкальный и театральный язык, способный выразить подсознательные импульсы человека и его внутренние порывы. В работах Вагнера сохраняются некоторые функции гармонии, однако он пользуется ими лишь для того, чтобы создать ощущение изменчивости и двойственности, и тем самым добиться в музыке сходства с иррациональным, выделить его.

При помощи мелодического хроматизма и полутонов, которые могут выражать как угнетение человека, так и его чувства и порывы, Вагнер преодолевает гармоническую вертикаль, то есть аккордику, нарушая негласный общественный договор и разрывая рамки рационального сознания. Ранее упомянутая функциональность присутствует и отсутствует в одно и то же время.

Как и полифонический роман Достоевского, вагнеровский гезамкунстверк[52] предполагает отсутствие единой реальности и множественность равнозначных взглядов на мир.

Между тем в Европе приобретают все большее распространение идеи Фрейда. Вскоре Энштейн публикует теорию относительности. К тому времени Ницше уже провозгласил смерть Бога, а прежде незыблемые моральные законы стали относительными. Чувствуется, что не за горами конец эпохи. Последнее тоскливое дыхание декадентской европейской культуры, которую вот-вот раздавит неуклонно надвигающееся будущее, ощущается сначала в музыке Малера и произведениях Томаса Манна, творчество которых, на мой взгляд, объединяет все та же парадоксальная меланхолия, а уже гораздо позже в ряде фильмов Леоне, Бертолуччи, Пазолини и других режиссеров. Говоря в общем и целом, двадцатому веку в принципе характерны противоречия, и это отражается в затрагиваемой проблематике.

(Несколько минут Эннио молчит, погрузившись в свои мысли.)

Во время учебы я замечал, как резко менялись тенденции в искусстве при смене эпох. Например, если музыка эпохи романтизма утверждала самоценность духовной жизни и движений сердца, то искусство двадцатого века тяготело к науке и исследовало логические, структурные и математические критерии, что привело к небывалому усложнению музыкальных правил, немыслимому прежде разнообразию. Разница в мировоззрении повлекла за собой творческие искания и обусловила эволюцию музыкального, научного и творческого языков. Топливом для непрестанных исследований и развития служил технологический прогресс. Отдельные достижения в науке и искусстве взаимосвязаны и оказывают непосредственное влияние на нашу культуру. Словом, я верю, что на протяжении истории прогресс естественным образом сказывался на всех аспектах искусства.

– В твоем мировидении ощущается налет позитивизма. Ты рассматриваешь человеческую деятельность, а значит, и музыку, и прочие выразительные средства как организмы, которые эволюционируют, чтобы выжить. Таким образом, человек во всех своих проявлениях стремится к жизни, поиску и познанию, а также к неотделимому от постоянного развития становлению личности.

– Человечество ищет ответы на неразрешимые загадки бытия – ответы, которые будут вечно меняться и ускользать. Стоит найти ключ к одной потайной двери, как оказываешься на пороге бесконечной анфилады закрытых комнат. Чтобы найти собственный путь и познать себя, нужно испить чашу жизни до дна.

– Исходя из вышесказанного, разница между первым криком нашего предка Хомо Музикус и смыслом музыкального творчества современного композитора невелика. Несмотря на огромный путь, который проделала музыка с доисторических времен, за творчеством стоит все то же стремление к единению и общению с собой и другими. Некоторые авангардисты бежали от страха одиночества и поисков Бога, обратившись к логике и математике, однако как ни парадоксально, но становились лишь более одинокими.

Если эта гипотеза верна, то от разобщенности мы пришли к единению с собой: теперь мы исследуем не внешний, а внутренний мир, рефлексируем и стремимся понять разные грани своего «я», их взаимодействие и связь с окружающей действительностью.

– Это очень интересная точка зрения. Остановившись на возможных причинах происхождения столь захватывающего и в то же время загадочного явления, как музыка, мы предполагаем, что функция «крика, что стал песней» – это коммуникация и утверждение себя в полном опасностей мире. Предназначение музыки определено человеком еще на заре цивилизации и является следствием его основных потребностей, а потому, вопреки ожиданиям многих оно не изменилось и сегодня. Я часто называл некоторую, прежде всего концертную музыку, в том числе и собственного сочинения, «звучащей скульптурой». Думаю, слово «скульптура» довольно точно передает смысл моего музыкального замысла: слух воспринимает тембры и звуки, сочиненные композитором, точно так же, как ладонь ощущает поверхность камня. Ухо воспринимает звуковой материал аналогично осязательным ощущениям от прикосновения к скале или мраморной глыбе. Я прошу, не слушайте так, как привыкли. Почувствуйте звук, как если бы у него была форма, как будто вы любуетесь скульптурой.

– Я столкнулся с этой проблемой при анализе некоторых твоих произведений. Как честно и максимально понятно донести до читателя суть музыкальной композиции? Пытаясь найти слова, чтобы передать непередаваемое, я колебался между структурным описанием, определяющим и анализирующим отдельные элементы, микро- и макроструктуры и часто используемые схемы, и семантическим анализом, который сводится к субъективным особенностям моего восприятия.

Например, слушая твой «Четвертый концерт», я представлял себе песочное торнадо – но это исключительно мои личные ассоциации. И таким образом я почувствовал контакт с материей. Так как же к ней прикоснуться? Возможно, вместо того чтобы искать коммуникативные, лингвистические средства, лучше донести до читателя чувственный, пожалуй, даже синестетический опыт[53] при помощи собственных свободных ассоциаций, приобретающих символический смысл.

Допустим, у нас в руках тяжелая каменная глыба. Сколько ни старайся вступить с ней в диалог, ответа мы не добьемся. Вместо этого мы можем положиться на тактильные ощущения, особенности которых обусловлены как нашей личностью, так и культурными традициями, многовековым опытом человечества и даже, по мнению некоторых, «коллективным бессознательным». Другими словами, объект обнуляется и лишается конкретного значения: мы сами придаем это значение, определяя предназначение объекта и его место в мире.

– Кажется, ты говоришь о «проекции». И правда, в твоем описании «Четвертого концерта» много личного. Такой подход, когда слушателя вынуждают к интерпретации произведения, сегодня нередок, поскольку вместо того, чтобы дать готовое недвусмысленное толкование, композитор представляет публике так называемый «звуковой объект».

– Как в таком случае осуществляется коммуникация между композитором и слушателем?

– Все зависит от замысла композитора, от контекста и от нашего прочтения. Универсального решения не существует.

Пережив идеологическую диктатуру как в музыке, так и в обществе в целом, мы развили более свободные музыкальные языки, в то же время сохранив научно значимый элемент творческого процесса. При этом творчество выходит за жесткие рамки жанра и не ограничено ничем, кроме личности автора и контекста.

Сегодня вопрос не в том, необходима ли коммуникация, а в том, как и с кем коммуницировать. Понимание публики для меня не менее важно, чем личные творческие искания. Скажу больше: понимание и творческий поиск могут идти рука об руку.

С опытом я заметил, что иная музыка куда проще для понимания. Все зависит от того, как она написана и в каком контексте публика ее услышит. К своему глубокому сожалению, я довольно быстро осознал, что каждый переосмысливает музыку по-своему и далеко не всегда придает ей тот же смысл, что и я. Как мы уже говорили, музыкальный язык не универсален. В отличие от профессиональных композиторов публика знакома с его основными правилами лишь отчасти. Некоторые из моих работ по сути экспериментальны, другие более традиционны и просты для восприятия. Иногда я сочетаю то и другое как в абсолютной, так и в прикладной музыке.

Для меня всегда был важен творческий поиск, но, начав писать композиции для массового слушателя, я старался быть максимально понятным, и при этом не опуститься до банальщины. Даже в моих «проходных» композициях есть элементы экспериментальной музыки. Я не считаю, что долг композитора – любой ценой нести знамя музыкального прогресса. На мой взгляд, публика должна постараться открыть свое восприятие, но композитору необходимо сделать шаг ей навстречу. Нельзя игнорировать адресата коммуникации, даже когда твой смысловой посыл не несет ничего особенного. На протяжении столетий всякий выдающийся композитор стремился к пониманию публики. Тот же Моцарт, уважая музыкальные каноны эпохи, со свойственным ему гением и фантазией отточил их до совершенства. Современные композиторы обладают значительной творческой свободой. Сегодня музыкальные правила уже не столь нерушимы. Творчество похоже на гоночный автомобиль: на стадии сборки можно экспериментировать сколько угодно, но когда гонка началась, главная цель – прийти к финишу первым. Не хочу недооценивать авангардную музыку, но я считаю, что быть понятым – это долг композитора как перед слушателями, так и перед самим собой. Важно по крайней мере попытаться, а уж оценит ли публика твою музыку по достоинству, будущее покажет. Мне сложно судить о собственном творчестве, что же говорить о произведениях других композиторов.