Энни Янг – С тобой я не плачу (страница 9)

– Дальше одни плюсики. Я насчитала восемь. А ты пойдешь? – Алекс поднимает на меня глаза. – Поставить за тебя плюсик?

– Не уверена, что хочу их всех видеть, – отвечаю сухо. Мне действительно в тягость вести разговоры с практически чужими людьми, а близких подруг у меня в школе не было.

– Вряд ли там будут все, – фыркает Алекс. – Восемь человек – это едва ли треть класса.

– Не знаю, – тихо отзываюсь я, отложив валик. Тоже снимаю перчатки и двигаюсь на вполне себе обустроенную кухню. – Поставлю чайник. Сделаем перерыв.

Недавно я заказала деревянные плетеные стулья на кухню, и Алекс садится на один из них, закинув ногу на ногу, пока я достаю из холодильника наши пирожные к чаю.

Она по-прежнему держит мой телефон.

– Тут некий Алексей жаждет с тобой встретиться, между прочим, – продолжает она. – И обещает во что бы то ни стало откопать твой номер.

– Ну, удачи ему, – хмыкаю я почти злорадно, и не думая упрощать парню задачу одним единственным сообщением в чат. Похоже, они все забыли, что я тоже состою в их сообществе. То, что я там ни единого слова за всё существование чата не написала, еще не значит, что меня там нет, что я не вижу абсолютно всё, что они там пишут.

– Не пожалеешь его? Он же всех на уши поставит.

– Пусть ставит, номера моего он всё равно не получит.

– Неужели ты никому не давала свой номер? – В её глазах мелькает изумление. – Или сменила после школы всё, что было можно сменить?

– Почти, – подтверждаю я, – адрес только осталось сменить. Но и это не за горами. Думаю, в принципе можно хоть завтра постепенно начать перевозить вещи. Кровать привезут завтра, а ванна… кстати, о ванне. Кажется, мой заказ задерживается. Дай-ка сюда, – я выхватываю у подруги телефон и долго настраиваюсь на разговор на повышенных тонах, чтобы выразить в трубку свое возмущение.

Ненавижу разговоры по телефону, гораздо проще общаться посредством сообщений. Ух, ладно, звоню.

– Хочешь наорать за задержку? Правильно, – поддерживает мой настрой Алекс. – Совсем охренели. Мы сколько часов тут уже их ждем, совесть надо иметь. Звони.

Но звонить не пришлось: уже в следующее мгновение мой домофон подает сигнал, и я выхожу в коридор. Пока Алекс разливает по милым винтажным кружкам кипяченую воду из чайника и кидает в них пакетики с заваркой, я принимаю заказ и слежу за установкой белоснежной ванны.

Еще один шаг к моей свободе, и сегодня я его прошла.

Глава 5. Жестокая реальность

11 октября 2019.

Пятница.

Оказывается, этим утром мама очень долго пыталась меня разбудить, но, к несчастью, я ничего не помню. Находясь в полудреме, мой банк памяти не работает, и это сыграло со мной злую шутку. Но я не считаю, что в этом есть какая-то моя вина, во всяком случае, я пытаюсь не нести это бремя в своем сердце. Ибо это очень тяжело – постоянно чувствовать себя виноватой. И я чертовски устала от этого паршивого чувства.

Я не слышу шагов мамы, но она неожиданно срывает с меня одеяло… В который раз. И орет, дескать, экзамены надо сдавать; а я уснула всего три часа назад и просто пытаюсь заставить себя разлепить свинцовые веки, не в состоянии вслушиваться в то, что она говорит.

И, черт возьми, холодно без одеяла! Это же жестокая пытка – вот так лишать человека тепла.

– У тебя несданный экзамен, хочешь всю жизнь быть ребенком? Так не бывает, дорогая! Вставай и сейчас же садись за экзаменационные вопросы! Хватит быть ребенком, а если не желаешь учиться, пойдешь работать! До каких пор собралась жить по течению и ничего не делать, а?! Давай вставай, я сказала! Я с утра на ногах, почему ты встать не можешь? Не нервируй меня! Сколько можно? Сейчас принесу ковш воды и оболью, поняла меня?

Уходит на какое-то время, а потом возвращается, и я, прежде сонная и не соображающая, чувствую, как на мое лицо резко и безжалостно выливают обещанную воду. Вскакиваю, словно от кошмарного сна, и ошарашенно ловлю ртом воздух, сидя в мокрой постели.

Чувствую, как грудь сковало чем-то тяжелым, в легких закончился воздух, а горло схватил спазм.

Не могу поверить, что она это сделала! Такого еще никогда не было, мама ни разу не переходила черту… И… на следующий же день после дня рождения? После веселой готовки пиццы, теплых разговоров, смеха за ужином? Черт, это больно, непреодолимо больно – каждый раз осознавать, что твой самый радостный день сплошь пронизан фальшью и лицемерием, потому что то, что происходит на следующий день, прекрасно показывает их истинное лицо, эго и то, что я по-прежнему остаюсь одна в этом мире. Никто не встал на мою сторону, никого не заботят мои чувства, ничего не изменилось, это был просто единственный нормальный день в году, когда к тебе стараются не прикапываться, не орут на тебя, придерживая ядовитые языки и храня свое возмущение до поры, когда эти сутки пройдут. И вот они прошли, и ты снова наедине с реальностью, глаза жжет новый день, вся голова мокрая – худший сценарий пробуждения.

Наверное, поэтому я не люблю просыпаться по утрам, ибо меня неизбежно ждет вот такое нечеловеческое к себе отношение. Почти каждый день. Почти на грани слез, которые я терплю, которые так и остаются невыплаканными. Слезам нельзя пролиться, я давно при них не плачу – мое твердое, незыблемое решение.

И я ничего не говорю, ни слова.

Молчание мое не от обиды. Вернее, не только от нее – скорее я разочарована тем, насколько моя мама далека от образа идеальной матери. Понимающей. Той, какой ей никогда не стать, потому что я знаю, что она не может быть такой. Другой. Я всегда это знала и относилась к этому как к чему-то такому, что тянется непреложным обстоятельством на протяжении всей моей жизни. Что никогда не изменить: остается только как-то с этим мириться и как-то сосуществовать вместе. В конце концов, она моя родная мать, кто может быть мне ближе нее, не так ли? Но забавно – нет, в действительности же очень и очень грустно! – то, что мне никто не близок. Совсем никто. Ни один человек на этом свете. И от этого чувства – отсутствия эмоциональной подушки безопасности – я порой ощущаю себя одинокой, потерянной, неуверенной в собственных силах маленькой девочкой.

Я ощущаю себя чужой в этом мире.

Это чувство со мной давно, но более яркое выражение оно нашло в трагический миг: когда умер мой дедушка. Он хотя бы был навязчивым, вездесущим… Может быть, тогда, при его жизни, меня это раздражало, что не мешало мне отвечать на его любопытные и очень частые из-за пожилого возраста повторяющиеся через определенные интервалы времени вопросы, – но боль в том, что теперь же мне этого не хватает. Я поняла это со временем, но отголосок пустоты почувствовала почти сразу, как дедушки не стало. Вместе с ним ушли чувства. Иные разговоры потеряли значимость. Я замкнулась в себе еще больше. Скорее всего, этого никто не замечал, во всяком случае, я старалась казаться прежней. Но правда отдавала горечью потери душевных семейных уз, и ничто не могло этого исправить. Нас будто раскидало каждого в свою скорлупу, и я больше не знаю, о чем говорить с семьей и стоит ли вообще стучаться в эту глухую дверь. У меня нет желания этого делать – добиваться понимания.

Мы никогда не были образцовой семьей, мама никогда не была чуткой, участливой, никогда не спрашивала, что я чувствую вчера-сегодня-завтра, а папе я вообще вручила бы медаль за игнор тревожных звоночков от собственных детей. Эмоциональный интеллект на нуле, и с него спросу нет уже давно – я смирилась, когда окончательно перестала в подростковом возрасте считать его пусть чрезмерно строгим, но умным, смелым и самым правильным человеком в этом мире. Точка опоры в один миг резко соскользнула с образа отца и переместилась в воздух, положение тут же стало шатким, я лишилась ну-пусть-будет-своеобразного-айдола, я лишилась опоры, а то, что я принимала за истину и отцовский ум, оказалось лишь иллюзий защиты и глупостью; я была маленькой, не способной разглядеть в людях интеллект или – что главное – его отсутствие…

На самом деле одиночество не так страшно, к нему вполне можно привыкнуть, только временами отчего-то накатывает по ночам и ты плачешь беззвучно в подушку, омывая продрогшую душу горячими слезами. И это спасает, ненадолго, но реально спасает. Сосуд внутри тебя опустошается до следующего вулканического взрыва. После таких ночей, на следующее утро, легче дышать, в груди больше не давит, в тебе пробуждается сила двигаться дальше, придумать что-то новое, рождается короткий энтузиазм, и ты готов воплощать идеи и приятные задачи на день.

В нашей семье не принято плакать. Вообще. Я бы сопоставила это "странное" явление со стыдом. Нет, конечно, никто из нас не говорит, что слезы это стыдно или что-то в таком роде, однако атмосфера и взаимоотношения в моем доме такие, что плач невольно воспринимается каждым из нас как проявление слабости, что неизменно сопровождается чувством смущенности, угрызения совести, сконфуженности и желанием спрятаться ото всех и вся.

А еще у окружающих постоянно возникает неправильная реакция на человека в слезах. Мы не умеем утешать. Кто-то плачет – другому становится неловко, неуютно, и иногда он отводит взгляд, игнорирует, а иногда говорит такие чудовищно-убогие и назидательные слова, что лучше бы молчал. А лучше – ругаешь ты себя – следовало бы молчать самой. Не издать ни звука – не рыдать на виду этих бесчувственных созданий, ведь знаешь, что никто не разделит твою печаль, никто не поймет, никто не обнимет и не погладит по головке, ни один не скажет: "Поплачь-поплачь, дочка, слезы действительно помогают, не стесняйся. Слезы – это правильно. Слезы – это борьба со стрессом. Я очень хорошо тебя понимаю. Поплачь, милая, и станет легче." Но нет – они говорят "Ну не плач, нашла из-за чего плакать", бросают небрежно "И вот зачем ты сейчас ревешь?" и тяжко вздыхают, обесценивая слезы и состояние другого – вроде бы близкого, родного – человека. Но такое ощущение, словно мы совершенно чужие друг другу люди. Словно мы друг другу никто. Звучит так страшно, да? Да, очень страшно.