Энни Янг – Она была ДО меня… и ПОСЛЕ (страница 3)

Думаю, да. Мне надо перебрать в уме перечень вещей, которые могли бы отразиться на его ко мне отношении. И свести их к минимуму, если ему что-то во мне не понравится на первых порах. Я знаю, что от многого избавиться не получится, но таких раздражающих вещей должно быть как можно меньше. Карликовые деревья и весь домашний декор я оставлю, это не обсуждается, это даже полезно окунуться в привычный мир, о котором он должен вспомнить, – но научиться готовить то, что Дан любит, я ведь всегда могу. Мы во всём найдем компромисс, надо просто постараться нам обоим. И мне, и Дану. Войти в положение каждого из нас и попытаться понять друг друга.

Звук поворачиваемого в замке ключа заставляет меня обернуться и захлопнуть холодильник, спешно вернув на полку пачку молока. Блинчиков испечь уже не успею. Пусть так, стол и так уже завален едой из семи блюд, вряд ли отсутствием блинов он обеднеет. И с чего я вообще решила, что звонок к Мирославе Вениаминовне был хорошей идеей? Он наверняка был рядом в тот момент и слышал, как десять минут назад та давала мне рецепт молочно-йогуртовых блинчиков, которых ее сын любил в свои двадцать лет, но почему-то в двадцать три – о них умолчал. Три года и пару месяцев… много это или мало? Сейчас увидим.

Я встаю как вкопанная, когда отпирается дверь и в квартиру входит Дан в сопровождении Ивана и Мирославы Вениаминовны. Первые несколько мгновений я не знаю, что сказать и куда деть руки, и поэтому пальцы сами тянутся к уложенным мелкими волнами волосам и сразу же к противоположному плечу, слегка впиваясь в кожу подушечками и ногтями. Подсознательная попытка обнять саму себя. Получается неплохо, я почти верю, что всё под контролем. Почти.

Иван первым проходит вглубь комнаты и ставит сумку с больничными вещами на диван.

– Я пойду, – спокойно нарушает он тишину, почти со скучающим видом оглядев каждого.

– Да-да, я тоже, – суетливо заявляет мама Данилы, застегивая обратно пуговку на воротнике своего легкого плаща. – Довезешь, Ваня, меня до дома? Тебе же как раз в сторону моста ехать.

Мое тихое "С возвращением" безнадежно тонет в их диалоге, и я умолкаю, чувствуя на себе странный взгляд Дана, который застыл в прихожей, едва меня увидел.

– Не могу, Мирослава Вениаминовна, я прямиком на самолет. И так задержался.

– Понимаю-понимаю. Что ж, сама доберусь, тут не далеко, – отзывается она с бодрой улыбкой, тоже направляясь к двери.

– Мам, как это понимать? – Уставившийся на меня в недоумении Дан медленно спускает с меня глаза и поворачивает голову в их сторону. – Ты не говорила, что она тоже будет здесь. И на этом фоне ваш уход выглядит еще более странным. Я идиот, по-твоему? Зачем ты оставляешь нас наедине? Я не помню ее. Вообще. Не. Помню. Что ты пытаешься сделать?

Его мама едва заметно вздыхает и, обратившись только ко мне, уверяет:

– Ты и сама знаешь, что будет непросто, но этот этап рано или поздно пройдет. Потерпи, девочка моя. – Она дарит мне мягкую улыбку, а потом почти мгновенно превращается в строгую леди: – И передай моему сыну, что если он не попытается хоть как-то наладить с тобой отношения, я не скажу ему ни слова.

Не могу выдавить из себя даже милую, уважительную улыбку; только губы неопределенно дергаются, это даже нельзя назвать улыбкой.

– Мам! Что за детский сад? – хмурится Дан, скривившись.

– Всё, я ушла, – взмахнув рукой, она нажимает на ручку двери и выходит следом за исчезнувшим десятью секундами ранее Иваном, который летит в Питер, дабы решить вопрос опекунства над одной несовершеннолетней девочкой, которая недавно лишилась своего отца. Ивана не будет какое-то время.

– Просто невероятно, – бормочет Дан, отстегивая несколько верхних пуговиц рубашки и проходя на кухню. Он застывает на миг, видит через кухонный островок накрытый стол у окна, но никак не комментирует мои старания. Не злится, лишь вздыхает удрученно.

– Прости, – глухо роняет он и, внимательнее пробежавшись глазами по блюдам, неохотно произносит: – Не стой там. Давай, что ли, поедим.

– Давай, конечно, – я наконец обретаю способность к движению и спешу умоститься за стол, как и он.

Следующие двадцать минут мы едим в безмолвном напряжении. Во всяком случае, я точно. Но Дан первый со мной заговаривает.

– Мы что, живем вместе? – срывается с его губ удивленный вопрос. А когда я поднимаю на мужчину взгляд, понимаю, что он смотрит не на меня, а на обстановку в квартире. Что-то разглядывает у меня за спиной. Я с настороженным сердцем оборачиваюсь. Что он там увидел?

– В углу рядом с книжными полками… это же медведь, да? Твой?

– Угу, – мычу я, неловко ерзая под его пронизывающим взглядом. Медведь-кресло. Конечно это не дамская сумочка, чтобы каждый раз ходить в гости к парню с огромной плюшевой игрушкой.

– Это ответ на который из прозвучавших вопросов?

– На оба.

– Я-я-ясно, – задумчиво тянет он, словно мой ответ совершенно выбил его из привычной колеи. Хотя это я здесь выбита из привычной колеи, а не он. У него-то в сознании всё по-старому. Как было три года назад. Разве что окружающие вещи претерпели изменения: дом этот, работа на рекламном поприще, занятие фотографией.

Но всё же и ему непросто, я это понимаю.

– Странно переехать из родительского дома? – Я стараюсь показать свое сочувствие и быть ближе к его проблеме.

– Нет, – качает он головой, по-прежнему держа себя отстраненным со мной. – Я все равно собирался это сделать. Странно другое. Отец умер, а я ничего не чувствую. – Отложив приборы по бокам тарелки, он откидывается на стуле и упирает взгляд в окно: летнее утро, уже распустилась городская зелень и сиреневый парк через дорогу.

Ну конечно, он ведь только недавно об этом узнал! Что у него его больше нет. И, разумеется, эмоции от кончины родного отца не могли изменить эти несчастные три года. Что тогда, что сейчас – он одинаково ненавидел отца.

– Это нестранно и нестрашно, – возражаю я негромко. – Ты был зол на него из-за того, как он обошелся с твоей мамой; учитывая это, твоя реакция не самая худшая. Другой бы на твоем месте мог вообще радоваться такой трагичной судьбе родного отца. Но я знаю, это не про тебя.

Он переводит непроницаемый взгляд на меня и с минуту молча за мной наблюдает, прежде чем огорошить вопросом:

– Почему мы с тобой вместе?

– П-почему?

Мой взгляд беспокойно забегал между его глазами.

– Да, – кивает он, подавшись вперед и вальяжно сложив руки на столе. И будто даже внимательнее взглянув мне в лицо. – Причина, по которой я с тобой, а ты со мной? Я просто не могу этого понять. Ведь я… – Резко споткнувшись на фразе и нахмурившись, он на мгновение отводит глаза в сторону.

– Встречался с Евой? – продолжаю я за него, с трудом преодолевая сопротивление. Только бы выдержать этот разговор.

Его лицо снова напротив моего, но хмурым оно быть не перестало. И Дан без слов кивает. Молча ожидая.

– Ты с ней расстался. Насколько мне известно, задолго до наших отношений. За два года или около того.

– А мы с тобой?..

– А мы познакомились прошлой осенью, но встретились еще раньше, в августе.

– Я или ты предложила… встречаться?

– Ты, – осторожно отвечаю я, наблюдая за тем, как он отреагирует. Но, увы, мне не демонстрируют того, что бушует в его крови и в мыслях. Он просто сухо повторяет слово "ясно" и приступает к вишневому пирогу.

– Он творожный, – после нескольких минут молчания слышится с противоположного конца стола, и по интонации совершенно нельзя разобрать: понравилось ему или наоборот, он готом запустить в меня тарелкой с вопиюще отвратительным десертом.

– Тебе не нравится? Есть кокосовые конфеты, принести?

Наши взгляды встречаются, и он спокойно отодвигает тарелку.

– Да, давай.

Ну, хоть пристрастие к кокосовым продуктам ему не отбило.

– Поняла, с творогом тебе больше ничего не готовить, – с ироничной досадой проговариваю я и, подойдя к кухонному шкафчику, достаю конфеты, чтобы тут же выложить несколько кокосовых шариков на чистую стеклянную вазочку.

– А я полюбил? – вдруг доносится сзади.

– М? – Я оборачиваюсь через плечо, ставя пачку на место.

– Творог этот.

– Ты ел, – честно заявляю я и вновь поворачиваюсь к нему спиной. – Всё, что я готовила, ты уплетал в обе щеки. А конкретно этот вишневый пирог ты полюбил сразу же, попросив меня чаще его готовить. – Я поджимаю губы при этих воспоминаниях, закатываю глаза, сдерживая подступающие слезы, и, взяв себя в жесткие руки, с улыбкой отлипаю от шкафа. Иду обратно к столу. Ставлю перед парнем вазочку с конфетами и занимаю свое место. Но практически сразу же вскакиваю с него.

– Мне надо в туалет. Ты ешь… не жди меня.

Едва за мной закрывается дверь ванной, я делаю глубокий свистящий вдох и медленный, очень медленный выдох. Только после подхожу к крану и набираю в ладони воду. Оросить лицо не получится – испорчу и макияж, и локоны. Я с сожалением разъединяю кисти рук и холодными ладошками похлопываю себя по шее. Ну, хоть так.

Я впиваюсь в серое прямоугольное полотно. Он там. За стенкой. И такой чужой. Это намного хуже того, как он обошелся со мной в прошлом году. Тогда я вытерпела, а сейчас… не уверена, что смогу. Какая же ты, Лера, непостоянная! Ты же обещала себе! Нельзя сомневаться, нельзя сдаваться. Делай это не только ради себя, делай это ради Дана. Он бы этого хотел. Он – двадцатитрехлетний. Не предавай его.