Энни Янг – Мертвые, но Живые 2 (страница 4)

Вот и докажи самому себе, что не привиделось.

– Ты начинаешь повторяться, – с осуждением качнув головой, невозмутимо произносит коллега. – В прошлый раз ты говорил мне то же самое, когда бегал за этой девушкой, а она вертела тобой, как хочет. А потом тебя обвинили в растлении несовершеннолетних. Хоть Кармен и было на тот момент восемнадцать, тебя это не спасло. Потому что шестнадцатилетняя Амбар ничего не стала отрицать. Вот кому было по-настоящему плевать на твою бедовую задницу.

– Она повзрослела, не говори о ней так.

– Ну конечно. Ей восемнадцать, и это многое меняет, да? – отзывается он с ироничной издевкой. – Глупец, не становись жертвой ее новой игры. Это плохо для тебя закончится.

У меня внутри что-то переворачивается, я сжимаю пальцы в кулак.

– Мой отец всё утряс, или я что-то не догоняю? Хуан, не читай мне нотаций. Мне и без всего этого дерьма хреново. Вся моя жизнь на пересчёт! Я уже сыт по горло этими правилами. Ты-то должен меня понимать, как чудно я живу.

– Я сочувствую, приятель. Серьезно. Но взгляни на Бланку. Где она? Хочешь для себя такого конца?

– Да при чем тут она? – раздражаюсь я, потирая переносицу. Мне нужно как-то уберечь Амбар.

– Без морального облика тебя ждет то же самое, да как до тебя это не доходит?

– А что не так с моим моральным обликом? – вскипаю я. – Мне не может понравиться девушка? Может, я женюсь на ней, а ты на мозги мне капаешь.

– Ты? Женишься? – Его голос пропитан скепсисом. – С тобой это было один раз и то по чистой случайности. Вегас, и все дела. Да ты даже не помнишь, как женился. А тут на трезвую голову. Чувства юмора у тебя, Марио, заметно поубавилось. Шутка самая дебильная.

Я со злостью беру ложку и втыкаю в молочный пирог.

– Что это?

– Каталонский крем, как и просил, – громко фыркает Хуан, глядя на мое скривившееся выражение лица.

– Надеюсь, он хоть на вкус приятнее, чем на вид, – бурчу я и напоминаю себе, что это ела Амбар.

А на вид чистый омлет.

– Ну как? Отрава?

– Необычно, – киваю я, смакуя на языке сладкий молочный десерт. – А, слушай, это вполне себе съедобно. Не скалься, с тобой я не поделюсь, – мои губы изгибаются в коварной ухмылке.

– Эй, – он пытается достать ложкой до моего пирога, но я отклоняюсь на спинку, забрав тарелку со стола.

– Даже не думай. Я тебя не знаю. Кто ты такой, чтобы я делился с тобой едой?

– Значит, вот как.

– А ты как хотел? – издеваюсь я, демонстративно наслаждаясь нежным кремом.

– Дай, хоть на горячее проверю.

Черт, а ведь сам я забыл. Пока я заторможенно двигаю челюстью, с подозрением обращаясь к собственным ощущениям, этот хитрец уводит у меня из-под носа тарелку.

– Не сгорел твой язык, расслабься, – хмыкает Хуан, налегая на сладкое.

– Не шпарит, я погляжу, – выцеживаю я сквозь зубы. – А ну, отдай.

Я тянусь к нему через весь стол и возвращаю себе свой крем.

– Не посягай на то, что мое. Я предупредил, – с шутливой угрозой наставляю я на него палец.

– Похоже, ты влип, – трагично вздыхает Хуан.

– Мне просто нравится этот крем. Не ищи дурацких симптомов моих нездоровых отношений с Амбар.

– А кто говорил о ней? Ты сам до этого додумался. У тебя ею голова забита – хуже диагноза быть не может.

– Да пошел ты, – с губ срывается раздраженность. Этот Хуан меня нервирует похлеще упертого Яна.

– Я-то пойду, только кто, кроме меня, будет терпеть твой темперамент? Подумай над этим, когда отправишься на ярмарку леденцов и новых друзей. Долго придется искать, а покупка дорого тебе обойдется. Таких денег даже у тебя нет.

Да он издевается надо мной. Я не Марио, я такое терпеть не стану.

– Я не говорил, что твоя заботливость слишком уж наглая?

– Говорил, что родительская, женская, бесячая, ненужная, пустая, бесполезная. "Ах, как же ты меня достал, сукин ты сын!" Но наглая – серьезно?

– Серьезно. – Мой взгляд охлаждается до отрицательных температур. – Не лезь в мою личную жизнь. То, что между мной и Амбар, – только МЕЖДУ МНОЙ И АМБАР, это ясно? Хочу – грешу; тебя это никаким боком не должно касаться.

Он смотрит на меня долго и пристально, прежде чем спросить аккуратно:

– Не боишься, что всё может повториться?

– Я ничего не боюсь, – мрачно говорю я и добавляю про себя: "Только позволить себе полюбить вновь, если окажется, что выжил всё-таки я один".

***

– Теперь пусть каждый напишет одно свое правило, которое бы отвечало на ваше требование, как к вам нельзя относиться, – даю я задание старшеклассникам и классам помладше, когда Дилан завершает показ слайдов, где ярко представлены эпизоды школьного буллинга и их последствия.

Студенты собрались в зале школьного театра, чтобы мест хватило всем.

– Что-то довольно простое. Например, мне нельзя грубить, – дополняет Амбар, уверенно держась в роли спикера и руководителя по связям с общественностью. – Или нельзя видеть во мне толстосума с деньгами. Или же со мной нельзя поступать как с вещью. Что-то вроде насмешек, подножек в столовой, ледяных пыток в душевой. Всё, с чем вы когда-либо столкнулись в нашей школе. Можете написать, что никакой мерзкий сопляк, бездомная крыса, убогий стипендиат не может ни смотреть на вас, ни прикасаться. Это станет общим правилом, и вы не сможете ни смотреть, ни прикасаться к этим людям в ответ.

Вот хулиганка. Спрятав усмешку, я киваю, полностью поддерживая Амбар:

– Таким образом, мы составим свод правил, применимый ко всем. То есть, записывая правило, рассчитывайте на то, что и вам придется неукоснительно ему следовать.

Унылые рожи, глухие вопли и сморщенные носы – ничего другого я и не ожидал.

– Распоряжение директора, – заканчиваю я нахально, и эти избалованные отпрыски с трагическим видом принимаются заполнять пустые бланки.

– Ну хорошо, – по одному взгляду на Эстер Мастронарди понятно, что ей эта затея не зашла. – Я напишу «В этой школе, черт возьми, нельзя убивать!», и что, меня кто-то послушает?

– Эстер, закрой свой рот и делай, что велено, – угрожает девушке Дилан, тяжелым взглядом пригвождая к месту.

– А может, ты будешь со мной повежливее? – язвит она, и у парня тут же находится превосходный ответ:

– Нет. Пока ты внесла это в свой гребанный бланк.

– Эстер, – встреваю я, всё же вопрос был адресован мне. – Убийство само по себе явление крайней жестокости. Следует ли мне говорить о том, что убийца – личность вне моральных правил и не тот человек, кому мы можем сказать "не убивай"? Он зло. От нас тут мало что зависит. Дам дельный совет, сеньорита. Не дерзите и воздержитесь от громких фраз, подобной вашей. Убийцы этого не любят. Насмешка, любое оскорбление в их адрес – лишь вызов и повод совершить новое преступление, помните об этом. К счастью, вы ничего такого не имели в виду, я прав? – с нажимом настаиваю я, и студентка вынуждена пересилить свой нрав, чтобы ненароком не разозлить нашего школьного дьявола:

– Разумеется.

– Вот и отлично, – киваю я, неосознанно переводя взгляд на Амбар.

Почему она? Почему из всех девушек убийца нацелился на нее – и повторит ли покушение?

После собрания я оставляю девушку на серьезный… душевный разговор. Надо кое-что выяснить.

Я подхожу ближе и словно невзначай касаюсь плеча. И когда она, ударив меня волосами, резко оборачивается, я протягиваю ей батончик из торгового автомата.

– Поешь, – велю я и незаметно вдыхаю аромат ее волос.

Да, мне не показалось. Тогда, в темном переулке. Я нес ее на руках и всю дорогу чувствовал этот восхитительный запах. У меня чуть не поехала крыша, клянусь. Но теперь я готов признать, что столько совпадений даже для романтичной судьбы великовато.

– Мюсли, – у нее радостно загораются глаза. – Как ты угадал? Погоди, ты захватил его специально для меня или отдаешь из своих запасов? – Она так прямолинейна и честна, что я не могу не ответить улыбкой.

Я собираюсь спросить у нее: "Каталина? Это ты?" Вот сейчас.

Я открываю рот и… струсив, просто киваю:

– Для тебя. Подумал, после собрания ты точно будешь голодна.

Это пока лишь догадки – объясняю я свою нерешительность.