Энни Вилкс – Сделка (страница 15)

— Я ведь обманул тебя тогда, Илиана. — Теперь он произносил мое имя, не растягивая гласные. — Эта клятва не была помолвкой, шепчущие не делают подобной глупости, и уж тем более нет в ходу таких традиций. Я читал о клятвах на крови в книгах моей матери, и, возвращаясь в Пар-оол, я уже в деталях обдумал этот план. Я хотел, чтобы у тебя не было шанса мне отказать, и считал, что это пойдет нам на пользу. То, что я пошел на это — вот самое ужасающее последствие твоего влияния на меня.

— Ужасающее, — шепотом повторила я, пытаясь уложить в своем сознании это слово. — Ты можешь ведь просто освободить меня? Есть же способ?

Он поднял мою руку и поцеловал ладонь — совсем не страстно, скорее как-то задумчиво. И снова я не решилась отнимать у него руки. Сейчас, за его рассуждениями, которых я не могла услышать, решалась моя судьба: отпустит или не отпустит.

— Все сложнее, — наконец, произнес Дарис. — Я узнал тебя, Илиана. Я не понимал, что вижу и слышу, все это не слишком интересовало меня, но сейчас иначе. Когда я проснулся, я сначала подумал, что ты внушила мне любовь. Но я продолжаю чувствовать ее. Она живая. Я держу тебя за руку, и мне кажется, что ничего естественнее быть не может. Я хочу согреть тебя. Не только спасти, а залечить раны, которые должна была оставить эта история на твоей душе. Хочу сделать счастливой. Если бы не любовь, да, я бы просто разорвал связь.

— И? — мне было страшно дышать. Сердце колотилось, как будто молот ударял в наковальню.

— И я не могу вернуть тебе клятву, Илиана. Вот что ты сделала со мной. Я не могу.

13.

«А вы бы вернули?»

Такой простой, невинный вопрос. Когда Илиана задала его, она надеялась на другое. А Келлфер не размышлял и секунды: ответ был очевиден еще до того, как девушка закончила говорить. Зря она озвучила это, зря заставила Келлфера задуматься, что бы он сделал, будь он, а не сын, связан с Илианой кровью.

Ни за что.

Келлфер устало потер лоб. Это было больше, чем неуместно: любоваться ее светлыми как дождь глазами, видя за ними ее поражающую воображение чистоту. Когда он погрузился в ее воспоминания, взглянул на мир ее глазами, все встало на свои места. Илиана плохо контролировала мыслительный поток, ей не удавалось, или она и не пыталась, удержаться от обдумывания связанных с ее заточением обстоятельств, от размышлений о своей собственной природе под действием артефакта. Илиана. Он бы не поверил, что молодая девушка, прошедшая через подобное, смогла сохранить себя собой — если бы не встретил ее.

Илиана шла по грани, держась на непонятно откуда берущейся твердости. Она придумала себе другое имя и другую личность, присвоив ей все то, с чем следовало бороться — необычная, опасная техника — и ей удалось не пустить грязь в свою душу. Илиана дала своей подчиненной части плакать и молить, понимая, что это не она — и смогла сохранить рассудок.

Если бы девушка просто знала о клятвах больше, она никогда бы не совершила такой ошибки. Привычно понадеявшись на себя, она проиграла по-крупному, отдала всю себя, но и это ее не сломило. Илиана понимала, что означает власть Дариса, и как непреодолима эта власть, и почти отчаивалась. Почти. Одному Свету было ясно, как девушка ухитрялась сохранить надежду и даже в какой-то мере веру в лучшее среди непроглядной темноты абсолютного подчинения, но она с удовольствием просыпалась утром и благодарила Свет, что все еще жива, а стоило забрезжить отчаянию, терпеливо пережидала его пик, не позволяя себя кричать, напоминая себя, что, раз жива, ничего еще не кончено. «У лягушки, которую съела цапля, и то остается два выхода», — говорила ее мать в детстве. Илиана повторяла эту фразу как молитву.

А Келлферу хотелось вырвать ее из лап оправданного отчаяния, чтобы этот выстраданный оптимизм заместило что-то более реальное.

Он не мог припомнить, чтобы кто-то вызывал в нем такие сильные чувства.

Несмотря на свое идеальное происхождение и, стоило признать, незаурядный ум, Дарис не был ее достоин. Он, конечно, разглядел блеск за кучей тряпья, но все же не понял, что сверкает бриллиант — только схватил безликую побрякушку, решив обладать ей. Он не заглядывал в ее душу. Не знал о том, как она боялась оказаться грязной, как упорно хваталась за жизнь, в чудовищной борьбе сохраняя остатки разума. Не знал, как она злилась на себя за то, что не могла противостоять ему в волнах черного кольца, и как не желала смерти, хотя пар-оольцы обязали ее жаждать избавления и ждали, пока она сломается. Дарис не мог оценить ее силу, потому что силой для Дариса были лишь воинская удаль, политическое превосходство и умение шептать боевые заговоры.

Как выросший в обожании и развращающей вседозволенности племянник герцога поймет ее, безымянную, потерявшую дом и родителей и забранную в рабство? Он не смог бы сделать Илиану счастливой: слишком он был слаб на ее фоне, этот разбалованный, охочий до обожания, хоть и щедрый парень. Келлфер опасался, что, со временем все же осознав различия, разглядев алмазный стержень за мягкой оболочкой, Дарис станет вовсю пользоваться властью, чтобы доказать себе и Илиане, что он сильнее, и что это обернется для связанной по рукам и ногам девушки кошмаром. Келлфер хорошо знал людей: уязвленные мужчины были способны на многое.

.

Сын, которого Келлфер теперь даже про себя старался называть именем, данным ему матерью, держал Илиану за руку. Она сидела на обернутой холстиной соломе, прямая и недвижимая, и не выдергивала свою узкую ладонь, потерявшуюся в его хватке. Илиана вся замерла, только ресницы ее вздрагивали. Признание сына, не ставшее неожиданностью для самого Келлфера, обрушилось на нее как плита. Чуткие глаза с измененным заговором зрачком уловили блеск на щеке девушки: покатилась слеза, которую сын не заметил. Илиана не стерла ее, чтобы не привлекать внимания, но протянула вторую руку и робко коснулась костяшек пальцев Дариса. От Келлфера не укрылось, что сама девушка от этого прикосновения вздрогнула, тогда как Дарис неспешно повернул к ней лицо.

— Могу я как-то убедить тебя?

— Я и сам осознаю всю отвратительность этого решения! — Дарис вдруг подвинулся к ней ближе. — Меня не нужно убеждать в том, что я не прав. Но я не откажусь от тебя.

Келлфер приблизился к гроту, стараясь не потревожить пламя свечи. Он и сам не понимал, что сделает, если Илиана сейчас закричит, или если Дарис схватит ее против воли. Но знал: если сейчас, находясь в своем уме, Дарис посмеет приказать ей отдаться ему, то сын проведет без сознания все время до их возвращения в Империю.

Мысль о том, как Илиана оказывается в объятиях Дариса, была удушающей.

Чистая, добрая Илиана. Ждавшая спасения от Келлфера, смущавшаяся своего к Келлферу интереса, пытавшаяся скрыть свою симпатию, казавшуюся ей почти преступной и абсолютно обреченной. Бедная Илиана, уничтожаемая тиранической любовью Дариса, увидела в его отце искру хорошего отношения, поверила в его желание помочь, и мгновенно привязалась к нему, от безысходности, от боли. К единственному, кто может протянуть ей руку помощи — кто не привязался бы?

С каких пор его вообще заботят такие вещи?! Проклятие!

Келлфер решительно переступил свечу, и отбрасываемый ею свет заплясал на стенах. Дарис обернулся.

— Отец, — тускло констатировал он. — Как я и думал, ты нас слушал.

— Я не скрывал этого, — ответил Келлфер, не глядя на сцепленные руки молодой пары. Пришлось сжать зубы до боли, чтобы не отодрать Дариса и Илиану друг от друга. — Дарис, ты спешишь с неверным решением, хотя времени у тебя мало. Тебе стоит подумать.

— Это мое дело.

А все-таки Дарис изменился! Но не к худшему, как посчитал раньше Келлфер — тогда сын уже был не в своем уме. На самом деле он стал жестче, увереннее, рассудительнее. Неужели так на нем сказалась война? Это обрадовало бы Келлфера, если бы не дрожавшая Илиана, с надеждой искавшая глазами взгляд отца своего… хозяина.

— Клятвы на крови опасны. Власть изменит тебя, и ты уничтожишь Илиану. Если любишь ее, отпусти сейчас, пока это не начало действовать.

Келлфер не врал, хотя и не стал говорить, что дело не в магии, а лишь в обыкновенной человеческой природе. Все любят власть по-разному, кто-то легче и быстрее входит во вкус, кому-то, напитанному влиятельностью с детства, обычная власть уже не приносит удовольствия. Но люди — это всего лишь люди, пусть и с разным темпом, со всеми происходит одно и то же: чем больше человек привыкает к власти — тем меньше хочет ее отдавать. Видя, что мир не рушится от принятого им неэтичного решения, человек убеждает себя, что решение не столь уж и плохо, раз мир на месте. А привыкнув к этому, легко принимает следующее и следующее.

Основы основ. Исключений Келлфер не знал: даже святоши вели себя так, только времени им требовалось больше, а шаги в сторону неэтичности были мельче. Собственно, не укладывался в эту картину разве что Даор, но он был не в счет — друга, с его демонической кровью, и человеком-то назвать было нельзя — он изначально рамками этики себя не сковывал.

А вот Дарис считал себя хорошим человеком, и пока за свои принципы держался. Так что сына, пока еще колебавшегося, нужно было поторопить, пока его обостренное чувство справедливости еще не притупилось.