Энн Стюарт – Холодный как лед (страница 29)

– Твое сердце так колотится. Почему?

Питер даже думать не хотел об этом. Несмотря на тропический воздух и теплую воду, его трясло.

– Больше так не делай, – хрипло произнес он.

– У меня ведь нет ни единого шанса, да?

Он взял Женевьеву за подбородок, повернул к себе ее лицо. Закрыл глаза и на долгое мгновение прислонился лбом к ее лбу. И потом поцеловал.

Это была еще худшая ошибка, чем секс. Поцелуй отмел оборонительные рубежи в сторону и оставил Питера совершенно беззащитным. Он целовал женщину в своих объятиях так, словно больше никогда не собирался выпускать из рук, глубоко, страстно, будто любил ее. Целовал, как никого и никогда в жизни.

Будь он кем–то другим, ему захотелось бы рыдать. Он же просто целовал: щеки, веки, шею, рот Женевьевы. Вцепившись в него, она платила тем же. Подхватив ее на руки, Питер двинулся туда, где было глубже, пока они не очутились на плаву в середине бассейна. Женевьева отчаянно поцеловала своего спасителя, чувствуя, как твердеет его плоть. Запуталась пальцами в его длинных мокрых волосах и снова принялась целовать. И не отрываясь продолжала целовать, когда тело в воде стало легче, и пришлось обхватить Питера ногами. Целовала, когда он соединил их тела.

Все происходило медленно. И так нежно. Ее губы, поцелуи – это было столь же важно для Питера, как и то, что творил между ее ног, пока что–то не изменилось, и он почувствовал, как закручивается, растет ее жажда. И тогда толкнул Женевьеву спиной к стенке бассейна и с силой прижал ее там, а потом все произошло напористо и быстро. На сей раз, когда Женевьева кончила, ее партнер позволил ей кричать, не заботясь, что кто–то услышит, и упивался этим звуком, пока ее тело заходилось в нескончаемом оргазме, поглотив и Питера. И не отпускал ее, предоставив ей освобождение, подождал, пока она вновь не обрела дыхание, а потом начал все заново.

В этот раз все произошло быстро, и Женевьева принялась всхлипывать, уткнувшись ему в плечо, вцепившись в него мертвой хваткой.

– Пожалуйста, – шептала она. – Пожалуйста.

Питер понимал, что ей было нужно. Он забрал у нее все, и сейчас она хотела равноценную жертву. Ему стоило бы отстраниться, дать воде охладить его.

– Пожалуйста, – попросила Женевьева.

И он сдался. Он бился в нее. Раз, другой, все сильнее, все неистовей. И потом с хриплым вскриком потерялся, наполняя ее, иссушая себя, выплескивая в нее тело и душу.

Они бы ушли на дно оба, если бы Женевьева инстинктивно не подняла руки и не схватилась за поручень.

– О, черт, – обессилено произнес Питер, оттолкнулся и устремился в середину бассейна, оставив ее, повисшую на поручне и пристально смотревшую на него, удалявшегося.

Ранимости как не бывало. Губы Женевьевы опухли от его поцелуев, и если Йенсен сосредоточился бы на этом, то наверняка снова бы возбудился. Поэтому он отвернулся и поплыл к тому концу бассейна, где было мелко, и выбрался из воды.

Женевьева не двигалась с места. Почти совсем рассвело, и она, наверно, вполне отчетливо видела Питера, пока он шел к ней. Подойдя, наклонился и без усилий вытащил ее из бассейна. С нее стекала вода. И Женевьева, мокрая, обнаженная, стояла перед ним.

Питер взял ее за подбородок и поцеловал. Коротким жестким поцелуем, который должен был подсказать ей, как потерян был ее тюремщик.

– Тебе нужно поспать, – сказал он, беря брошенную ею прежде простыню и закутывая Женевьеву с ног до головы. Потом поднял на руки – и ощутил, как ее охватило пробудившееся любопытство, но не обратил на это внимания. Она оказалась легче, чем ожидал Питер, и он без труда понес ее обратно в дом.

Нести Женевьеву обратно в ее спальню Питер не хотел.  Взять в свою комнату – не мог. Вариантов было хоть отбавляй, поэтому он просто опустил ее на мягкий диван в гостиной и повторил:

– Постарайся уснуть.

Женевьева снизу смотрела на него. Он все еще был бесстыдно обнаженным, и она не могла не заметить теперь его постоянную, вечную эрекцию из–за нее. Но закрыла глаза, ни слова не говоря, и секундой позже провалилась в сон.

Маленькая адвокатша ничуть не притворялась, что спит, ей не хватило бы мастерства. Она недостаточно хорошая актриса, чтобы разыграть что угодно. Просто измучена, одурманена сексом и бурными эмоциями. Питер мог бы сейчас наклониться и спокойно убить ее, быстро, безболезненно, одним мановением руки.

С каким–то отдаленным, горьким весельем он понял, что эрекция пропала. Женевьева бы была довольна, если бы узнала, что он не тащится от мысли о ее убийстве – совсем наоборот.

Впрочем, смерть никогда его не возбуждала в сексуальном плане. Это просто необходимая работа, и потому Питер был куда более ценным сотрудником, чем те, кто делал ее ради того, чтобы испытать возбуждение. Вроде Рено.

Питер не собирался убивать Женевьеву. Он осознавал сей факт уже долгое время, считай, почти с самого начала, хотелось ему признать это или нет. Он холодный аморальный ублюдок, но есть некая черта, преступить которую не смог бы. В том числе убийство невинных, мешавшихся на дороге.

«И Женевьева всего лишь такая жертва. И не более», – с усмешкой сказал он себе. Она могла бы быть кем угодно, и его решение от этого не изменилось.

И то, что он с ней спал, дал случиться этому странному дополнению, не имело с его задачей ничего общего. Он мог продолжать себе так твердить и, может, в один прекрасный день сам в то поверит.

Все же агент Комитета играет за хороших парней, и его работа – убивать преступников, а не людей, попадающихся на пути.

И Питер Йенсен в точности займется этой работой, без удовольствия или угрызений совести, через несколько часов, которые быстро пронесутся. Как только примет меры по отношению к Женевьеве.

Гарантировать ей полную безопасность он не смог бы – слишком многое стоит на кону. Но мисс Спенсер – умная женщина, и Питер может оставить ей след из крошек, которые даже ребенка приведут к спасению. И если уж совсем повезет, она никак не раскусит, что именно тюремщик позволил ей уйти.

Если Женевьева будет думать, что спаслась благодаря собственным талантам, то это вернет ей кое–что из того, что он забрал у нее. Какое, казалось, ему дело до этого, но Питер не мог иначе.

Он работал с привычной отдачей. И когда оставлял записку подле спящей Женевьевы, то лишь на мгновение замешкался. Йенсен нарушил основной принцип – не доверять ничего бумаге, не оставлять после себя ничего. Он совершил и то и другое, но ему было наплевать. Записка погибнет в грядущем пожаре – и не останется способа проследить его. Все следы заметены.

Он посидел около Женевьевы на корточках, пока та спала. Ему страстно хотелось убрать с ее лица влажные пряди, поцеловать напоследок и, возможно, убедить себя, что этот поцелуй ничего не значит.

Но Питер был не настолько глуп, чтобы испытывать судьбу. А вдруг Женевьева проснется, а вдруг он обнаружит: поцеловать ее – означает все, чего он так боялся?

Но Айсбергу не положено чего–то бояться. Он позволил себе лишь на секунду подержать над ней ладонь. Искушение, какое искушение.

А потом повернулся и ушел. Навсегда.

Последний день ее жизни был в разгаре, а Женевьева лежала, закутанная как мумия в гостиной на диване, словно в силках.

Ей хватило секунды, чтобы высвободиться из укутавшего ее покрывала. И чуть не пропустила записку на стоявшем рядом мраморном столике. Содержание было кратким и по существу.

«Не заходи в мою комнату».

Как можно не заходить в его комнату, когда даже представления не имеешь, какая комната его в этом беспорядочно устроенном замке? Что сделал Питер, устроил мины–ловушки, только бы она не встряла в его планы?

Женевьева опять завернулась в простыню и встала. Дом был окружен зарослями, но через высокие от пола до потолка окна она видела океан, как его мог созерцать всякий. Сколько людей на острове? Трое? Питер, Ханс и Рено, грубая сила. Кто–то еще участвовал в операции и отплыл на яхте Гарри.

И разумеется, на острове находился Гарри, живой или мертвый, – такая же жертва, как и она. Может, Питер ушел, чтобы точно так же заняться с ним сексом? Ведь он в порядке вещей занимался этим прежде, когда был на задании, или так только говорил ей.

Но, с другой стороны, ему незачем спать с Гарри. С ним Питер уже сделал, что хотел.

И ее ему тоже незачем было затаскивать в постель. Вообще. Однако он это сделал. И наконец, наконец–то она почувствовала, как он дрожит в ее объятиях, как бешено скачет его сердце. Из–за нее.

Был ли это триумф или в конечном счете поражение? Да неважно. Время выходило, и Женевьеве не стоило терять ни минуты, размышляя тут о Питере Йенсене. Она не может себе этого позволить.

«Виктория Сикрет» и микроскопические бикини отпадают, так же как и длинные кафтаны, в которых она могла запутаться, если попытается бежать. А Женевьева подозревала, что мог появиться реальный шанс.

Ее сброшенная одежда исчезла, за что, несомненно, нужно благодарить Питера. Рядом с кроватью на полу лежал мясницкий нож, не испачканный, к сожалению, его кровью.

Женевьева подтянула повыше простыню, пытаясь отогнать мысли о «Доме животных» с их вечеринками в тогах. У нее не было настроения думать о безумных комедиях. Разве что о «Большом побеге». (американский фильм о побеге военнопленных из немецкого лагеря во время Второй мировой войны – Прим.пер).