Энн Райс – Врата в рай (страница 33)
Толпа бросила считать — сто десять, сто одиннадцать, — встретив меня восторженными выкриками и громом аплодисментов. А его яростные попытки вырваться только усилили остроту ощущений, сделав трение о его промежность невероятно сладостным. И я кончил, извергнувшись в его горячее тело, вдавив его лицо прямо в грязь.
Отмыв и отчистив меня, они дали мне небольшую передышку. Я сидел на мягкой траве, опустив голову и положив руки на колени. На самом деле я даже не слишком устал и абсолютно не чувствовал себя вымотанным. Я сидел и напряженно думал. Почему она выбрала для меня именно такую игру? Это ведь было нечто, совершенно обратное унижению, и подобный эксгибиционизм ослеплял. Уникальный опыт. Ненаказуемое изнасилование. Может быть, каждый мужчина должен хоть раз в жизни пережить нечто подобное, испытать свою способность использовать другого человека именно таким образом, но при этом не причиняя ему никакого морального или физического вреда.
Да, похоже, я могу даже пристраститься к этой забаве. Правда, теперь у меня уже другое пристрастие: я запал на нее. А потому меня мучило: почему все-таки она выбрала эту игру? Слишком уж хитроумно было бы дать мне шанс стать господином другого человека. Может, она готовила меня к настоящей схватке?
Когда, очнувшись, я наконец поднял голову, то увидел ее. Она стояла у фигового дерева и задумчиво смотрела на меня, наклонив голову и засунув руки в карманы юбки. Выражение ее лица было не совсем обычным: каким-то мягким, почти детским, глаза распахнуты, губы полуоткрыты, словно для поцелуя.
Мне опять, как тогда в спальне, ужасно захотелось заговорить с ней, объяснить ей сам не знаю что, но те же сомнения остановили меня: а какое ей, на хрен, до меня дело? У этой женщины явно не возникло желания узнать меня получше. Нет, она хотела только использовать меня, и для этого-то я и был здесь.
Мы смотрели друг на друга, безразличные к гулу толпы вокруг ринга, где разыгрывалась та же самая драма, и я понял, что снова до смерти ее боюсь, боюсь того, что произойдет дальше.
Когда она наклонилась ко мне, у меня внизу живота противно заныло. Я прямо-таки физически это ощущал. Возникло предчувствие, что она приготовила еще что-то, и мне уже не придется разыгрывать из себя мачо. Я поднялся и пошел к ней, волнуясь все больше и больше.
— Ты отличный борец, — спокойно произнесла она. — Ты можешь то, что не под силу большинству новичков. А теперь не мешало бы тебя снова выпороть. Как думаешь?
Я стоял, уставившись на ее сапоги, плотно облегавшие ноги. Господи, как мне хотелось обратно к ней в спальню! Там, когда мы будем наедине, я смогу вытерпеть все. Я стоял и думал об этом… Конечно, надо было что-то ей ответить, но нужные слова вылетели из головы.
— Да, у блондинов всегда все написано на лице, — сказала она, погладив меня пальцем по щеке. — Тебя когда-нибудь пороли у настоящего позорного столба? Прилюдно, в окружении толпы благодарных зрителей?
Вот, началось.
— Ну, я жду?
— Нет, мэм, — холодно улыбнулся я. — Нет, прилюдно — никогда.
Господи, только не на глазах у этих людей! Только не здесь!
Мне срочно надо было что-то придумать, просьбу, но в завуалированном виде. Однако слова застряли в горле.
И тут за ее спиной появился хэндлер с плеткой в волосатой руке.
— Отведи его к позорному столбу, — распорядилась она. — Вперед, шагом марш, руки по швам! В таком виде он нравится мне гораздо больше. Надень на него наручники и свяжи ноги. За работу!
У меня в буквальном смысле остановилось сердце. При этом я прекрасно понимал, что деваться мне некуда: если я скажу «нет», сукин сын свистнет своим помощникам, и они насильно отволокут меня туда.
Нет, этого нельзя допустить.
— Лиза… — прошептал я, покачав головой.
Она протянула руку и мягко положила мне на шею, и на меня снова пахнуло ее духами, запахами ее спальни, ее обнаженного тела под моей тяжестью.
— Ш-ш-ш! Ну давай же, Эллиот, — сказала она, нежно поглаживая мои напрягшиеся мышцы — Ты можешь! И сделаешь это для меня.
— Жестокая, — процедил я сквозь сжатые зубы и отвернулся.
— Да, я такая, — ответила она.
15.
Лиза. Позорный столб
Похоже, он действительно испугался. Впервые за все время. Добродушного выражения лица — как не бывало. Хотя и злости, такой как перед схваткой на ринге, тоже не было. Нет, что-то действительно начало работать. Ему явно не понравилась идея наручников и пут на ногах, а еще меньше — быть выпоротым на глазах у толпы. Наконец-то я задела его за живое.
Вот бы он посмеялся, если бы узнал, что я и сама до смерти напугана. Я боялась разочаровать его, боялась не оправдать его ожиданий, не сумев предложить то, на что он рассчитывал.
Я просто хочу сказать, что вся эта чушь насчет рабов, которые здесь исключительно ради того, чтобы ублажать своих хозяев, действительно чушь собачья. Здесь мы должны дать каждому то, за что он заплатил, и прекрасно об этом знаем. Система построена на том, чтобы удовлетворить всех. Что же тогда со мной не так, если я не могу его расколоть и дать ему именно то, за чем он сюда приехал?
Хотя теперь, с этой поркой, мы уже кое-что имеем. Прекрасно.
Я велела хэндлеру, чтобы они шли впереди, так как сейчас не хотела видеть его лица. Пожалуй, лора немного отдохнуть от него. Я должна собраться.
Тренируя рабов, учишься все замечать, мельчайшие изменения выражения лица, даже дыхания — первые признаки того, что раб расстроен, и признаки эти варьируют в зависимости от наказания и мотивации. В идеале инструктор всегда оказывается вовлеченным в процесс. Принимает все близко к сердцу. Но, делая свое дело на автомате, можно уже не гореть на работе. А иногда огонь горит упорно и так долго, что ты даже не осознаешь его силы, пока не подойдешь слишком близко.
Однако сейчас со мной происходило нечто другое. Я не просто наблюдала за ним, нет, меня тянуло к нему, как магнитом. Для меня было пыткой не видеть его каждую секунду, не трогать его кожу, его волосы. Я хотела пробудить в нем его мятежный дух, его потрясающую дерзость, его чувство человека в своем праве.
И мне невыносима одна только мысль о необходимости победить его, хотя это было именно то, что он вправе от меня ожидать.
Я шла за ними, держась чуть поодаль, и меня слегка удивило, с каким видом он оглядывался по сторонам. Хэндлер пару раз дернул его за руку, но это не возымело должного эффекта. Судя по осанке, по развороту плеч, он был словно натянутая струна.
И мое рациональное «я», мое «я» профессионала, пыталось понять, что ж такое с нами происходит, почему я так выбита из колеи.
Ну ладно. Он действительно в тысячу раз красивее, чем на фотографиях в личном деле. Забудь все свои предварительные оценки! Да, волосы у него еще гуще, можно сказать, шапка волос, и они как бы сглаживают форму его головы. А когда он не улыбается, в его лице появляется что-то жестокое, реальная крутость, которую он, наоборот, пытается всячески скрыть. Похоже, ему и самому не нравится, что он такой крутой. Он воспринимает это как данность. Ну ладно. Все хорошо.
И эти его голубые глаза, прекрасные и при свете дня, и при ночном освещении, независимо от того, улыбается он или, наоборот, серьезен, задумчив и даже мрачен. А его тело! Именно такое и должно быть у настоящего мужчины. Тут ни убавить ни прибавить.
И это еще не все. Я уже не говорю о его длинных пальцах, изящных запястьях, наманикюренных ногтях (о чем большинство рабов-мужчин даже и не слышало). А его осанка, глубокие модуляции голоса и манера выполнять практически все мои приказания? В результате мы имеем Мистера Мачо, с его врожденной элегантностью, парня с квадратной челюстью у камина в лыжном домике прямо с рекламы сигарет, который курит «Мальборо» так, словно заряжает подсевшие батарейки, парня, который любит не только Билли Холидея, но и Вольфганга Моцарта, а еще разбирается во французских винах.
Хорошо, с этих разобралась. Я должна признать, что до сих пор никогда еще не встречала подобного раба. Парень моей мечты, вот только я никогда о нем не мечтала. «Читает русскую классику, причем очень внимательно».
Но что делать со всем остальным? Эти его взгляды, странная манера улыбаться так интимно, его слова, будто он до смерти меня боится, эти его ехидные замечания — еще никто и никогда себе со мной такого не позволял, — и, наконец, этот электрический ток, пробегающий между нами.
Я никогда не влюблялась, даже в мою бытность в колледже, никогда не верила в легенды о том, что одни парни целуются лучше других. Но, черт побери, уж что-то, а целоваться он умеет! Он целуется так, как, по-моему, целуют друг друга мужчины: грубо и в то же время сладко, а еще любяще, как равные с равными, когда каждый обладает одинаковым потенциалом для усиления и удовлетворения своего желания. Господи, я могла бы вот так часами целоваться с ним на заднем сиденье «шевроле»! Хотя разве парни целуют друг друга на задних сиденьях? Или все же целуют?
Так что, черт возьми, происходит?
Наконец-то мы подошли к позорному столбу. Хорошо. Он явно забеспокоился.
Три платформы, залитые ослепительным светом. На каждой раб, привязанный за шею к столбу, доходящему ему до подбородка. И длинная очередь из скованных рабов, дожидающихся своего часа. Причем только двое из них с завязанными глазами, а один — с кляпом во рту. И вокруг самая обычная для девяти вечера толпа: пять-или-шесть-стаканчиков-и-никому-не-надо-ехать-домой-так-как-мы-уже-дома. А на террасах за столиками сидели гости, те, кого не могло завести такое незамысловатое зрелище. Им не нужны были игры и гонки. Они считали, что это все глупости. И им было плевать, что сам процесс порки — это тоже шоу, причем очень шумное.