Энн Пэтчетт – Голландский дом (страница 13)

– Ну, мы постоянно паркуемся у ее дома. Пересечься в какой-то момент было бы вполне логично, – как-то раз мы видели Норму и Брайт, шедших в купальниках в сторону бассейна, – но и только, да и это было когда-то тому назад.

– Это не слежка. Мы же не все время здесь сидим. Ну, заезжаем раз в пару месяцев на пятнадцать минут.

– Подольше чем на пятнадцать, – сказал я. – И уж явно чаще, чем раз в пару месяцев.

– Ну и что? Значит, нам повезло.

– Ты думаешь о ней хотя бы иногда? – Не то чтобы я часто думал об Андреа, но, когда мы вот так парковались около Голландского дома, мне порой начинало казаться, что в машине нас трое.

– Бывает, думаю, не помирает ли она, – сказала Мэйв. – Думаю, когда уже наконец. Не более того.

Я усмехнулся, хотя был уверен, что она не шутит.

– Я думаю в несколько ином ключе – счастлива ли она, есть ли у нее кто-нибудь?

– Нет. О таком я не думаю.

– Она не такая уж старая. Вполне могла бы с кем-нибудь встречаться.

– В этот дом она никого никогда не пустит.

– Слушай, – сказал я. – В самом конце она обошлась с нами ужасно – это к доктору не ходи, – но я вот думаю, может, она сама не знала другого обращения. Возможно, она была слишком молода, чтобы со всем этим справиться, возможно, все это было от горя. А может, в ее жизни было много всего и помимо нас. В смысле – что мы вообще о ней знаем? Правда в том, что у меня куча хороших воспоминаний о ней. Просто я циклюсь на плохих.

– С чего тебе вдруг понадобилось говорить о ней хорошо? – спросила Мэйв. – Какой в этом смысл?

– Смысл в том, что так оно и есть. В те дни я ее не ненавидел, ну и чего вот я сейчас буду отскабливать каждое хорошее воспоминание, что-то вызывающее уважение, во имя воспоминаний о чем-то ужасном? – На самом деле я хотел сказать, что нам пора перестать ездить к Голландскому дому, потому что чем дольше мы будем пестовать нашу ненависть, тем больше будем отрывать себя от жизни, просиживая в этой машине, припаркованной на Ванхубейк-стрит.

– Ты ее любил?

Я с досадой выдохнул:

– Нет, не любил. Это все, что я могу выбрать? Любовь или ненависть?

– Ну, – сказала она. – Ты говоришь, что не ненавидел ее, поэтому мне бы хотелось определиться с параметрами. По мне, подобный разговор – вообще какая-то нелепость, если тебе интересно мое мнение. Скажем, по соседству живет мальчик – ты с ним особо не дружишь, но и стычек у вас не было. И вот однажды он пробирается к тебе в дом и забивает твою сестру бейсбольной битой.

– Мэйв.

Она вскинула руку:

– Дослушай. Неужели этот факт перечеркивает все прошлое? Возможно, нет, если ты любишь ребенка. Возможно, если ты его любишь, то попытаешься докопаться до сути произошедшего, посмотреть на ситуацию его глазами, подумать, не избивали ли его родители, нет ли у него в мозгу химического дисбаланса. Ты даже можешь подумать, что часть ответственности за это ложится и на твою сестру – может, она над ним издевалась? Может, была с ним груба? Но все эти мысли придут тебе в голову, только если ты любишь его. Если он тебе просто нравится, если он никогда не был для тебя чем-то большим, чем просто сосед, то я не вижу смысла ковыряться в добрых воспоминаниях. Он уже в тюрьме. Ты больше не увидишь маленького говнюка.

Я проходил интернатуру в медицинском колледже Эйнштейна в Бронксе, и каждые две-три недели ездил на поезде в Филадельфию. На то, чтобы остаться с ночевкой, у меня не было времени, но приезжал я каждый месяц. Мэйв всегда говорила, что, когда учеба закончится, мы будем видеться чаще, но не в этом было дело. В те дни у меня не было лишнего времени, и я не хотел тратить то немногое, что у меня было, сидя перед этим проклятым домом, но именно этим мы и занимались: как ласточки, как лосось, мы были беспомощными пленниками наших миграционных схем. Мы делали вид, что потеряли дом – не мать, не отца. Мы делали вид, что то, что нам принадлежало, отнял человек, живущий внутри. Листья на липах начали желтеть – пару раз уже были ночные заморозки.

– Ладно, – сказал я. – Проехали.

Отвернувшись от меня, Мэйв разглядывала деревья. «Спасибо».

Оставшись таким образом наедине со своими мыслями, я все же попытался сосредоточиться на хорошем: вот Андреа хохочет с Нормой и Брайт; вот Андреа заходит ко мне посреди ночи после того, как мне удалили зуб мудрости, и спрашивает, как я; несколько вспышек из первых дней, когда я видел, как радуется ей отец, как он касается рукой ее поясницы. Впрочем, это были мелочи, и, по правде сказать, меня все это порядком вымотало, так что я переключился на клинику, перебирая в уме пациентов, которых предстоит обойти, обдумывая, что я им скажу. Меня ждали обратно к семи.

Глава 6

ОКОНЧИВ КОЛЛЕДЖ, Мэйв вернулась в Пенсильванию, но о том, что она вновь поселится в Голландском доме, речи больше не было. С тех пор как ее изгнали на третий этаж, в доме она почти не появлялась. Вместо этого сняла квартирку в Дженкинтауне – это было значительно дешевле, чем в Элкинс-Парке, недалеко от храма Непорочного Зачатия, в который мы ходили. Она устроилась на работу в недавно созданную компанию, занимавшуюся транспортировкой замороженных овощей. План, по ее словам, состоял в том, чтобы пересидеть годик-другой, а потом поступить в магистратуру по экономике или юриспруденции, но я-то знал, что она просто хочет быть поближе ко мне, пока я заканчиваю школу, чтобы обеспечить мне в жизни хоть какое-то постоянство.

В «Замороженных овощах Оттерсона» и не подозревали, что на них обрушилось. После двух месяцев работы Мэйв придумала новую систему выставления счетов и новый способ отслеживания доставок. Вскоре она уже занималась не только налогами компании, но и личными налогами мистера Оттерсона. Работа давалась ей до нелепого легко, и, как она сама сказала, это было именно то, что нужно: передышка. Ее друзья по Барнарду тоже взяли передышку – кто-то уехал на год в Париж, кто-то обзавелся семьей, кто-то устроился на неоплачиваемую стажировку в Музей современного искусства, – а их отцы покрывали счета за квартиры на Манхэттене. У Мэйв всегда были специфические представления об отдыхе.

В те дни воцарилось что-то вроде покоя. Меня взяли в постоянный состав школьной баскетбольной команды – точнее, посадили на скамейку запасных, но я и этому был рад: грел себе место на будущее. У меня была куча друзей, а значит, и куча вариантов, куда пойти после школы, включая квартиру Мэйв. Не то чтобы я сторонился дома, но, как любой известный мне пятнадцатилетний подросток, находил все меньше причин бывать там. Андреа и девочки, казалось, существовали в своей собственной параллельной вселенной балетных уроков и походов по магазинам. Их орбита так отдалилась от моей, что я почти перестал о них вспоминать. Иногда, пока занимался, я слышал голоса Нормы и Брайт, доносившиеся из комнаты Мэйв. Они смеялись, или ссорились из-за расчески, или бегали друг за дружкой по лестнице, но это был всего лишь звуковой фон. К ним никогда не приходили друзья – впрочем, к нам с Мэйв они тоже никогда не приходили, – а может, у них и не было друзей. Я думал о них как о едином целом: Норма-и-Брайт – как рекламное агентство, состоящее из двух девочек. Когда мне надоедали их вопли, я закрывал дверь и включал радио.

Отец тоже где-то пропадал, так что мое отсутствие всем было на руку. Он сказал: спрос на недвижимость в пригороде вырос, так что появилась возможность удвоить прибыль, и, хотя это было правдой, также было вполне очевидно, что он женился не на той женщине. Нам всем было легче разбрестись по своим углам. Даже не легче, мы себя чувствовали от этого лучше, а в доме было достаточно пространства для того, чтобы каждый вел свою собственную жизнь. Сэнди собирала ранний ужин для Андреа и девочек в столовой, а Джослин оставляла тарелку для меня. Возвращаясь домой после баскетбольной тренировки, я ужинал – несмотря на уже съеденную с друзьями пиццу. Иногда я ехал на велике в темноте, чтобы отвезти сэндвичи отцу на работу, и вместе с ним снова перекусывал. Он раскатывал огромные белые листы архитектурных планов и показывал мне будущее. Каждая коммерческая постройка от Дженкинтауна до Гленсайда была украшена большой фирменной табличкой «Конрой» в передней части стройплощадки. Три субботы в месяц он отправлял меня с разными поручениями – таскать доски, забивать гвозди, мести только что построенные комнаты. Фундаменты были залиты, дома облицованы. Я научился ходить по стропилам, а обычные работяги, те, у кого не было особняков в Элкинс-Парке, подтрунивали надо мной, стоя внизу. «Ты только не гробанись, малыш», – кричали они, но, как только я научился перепрыгивать с доски на доску, как делали они, и стал говорить об электрике и сантехнике, меня оставили в покое. К тому времени я уже мог выпилить карниз при помощи поворотного стусла. Именно здесь, на стройке – в большей степени, чем в школе, чем на баскетбольной площадке, чем даже в Голландском доме, – я чувствовал себя в своей тарелке. Когда только выдавалась возможность, работал после школы – не ради денег, отец практически не оплачивал мои рабочие часы, – а просто потому, что любил шум и запахи стройки. Мне нравилось ощущать себя частью растущего здания. В первую субботу каждого месяца мы с отцом по-прежнему отправлялись собирать арендную плату, но теперь толковали о логистике цементовоза, вечно заставляя кого-нибудь нас ждать. Нам никогда не хватало грузовиков, людей, часов в сутках, чтобы доделать все до конца. Мы обсуждали, насколько запоздал один проект и как точно по графику выполняется другой.