Энн Пэтчетт – Бельканто (страница 23)
Гости, явившиеся на день рождения господина Хосокавы, целыми днями слонялись по комнате от окна к окну, иногда играли в карты, листали журналы, словно мир для них превратился в гигантский железнодорожный вокзал, где все поезда задерживались на неопределенный срок. Больше всего их донимало именно исчезновение времени. Командир Бенхамин нашел где-то цветной мелок, принадлежавший Марко, сынишке вице-президента, и каждый день проводил жирную голубую черту на стене столовой: шесть продольных черточек, одна поперечная, обозначающая завершение недели. Он представлял, как его брат Луис в одиночной камере тоже наверняка вынужден выцарапывать ногтями черточки на кирпичной стене, чтобы не потерять счет дням. Разумеется, в доме имелись вполне традиционные приспособления для отсчета времени – несколько календарей, и ежедневник, и записная книжка на кухне возле телефона. Кроме того, у многих заложников были часы с календарем. И даже если бы часы сломались, а календари потерялись, обитатели дома могли в любой момент включить радио или телевизор и узнать число и день недели из новостей. И тем не менее Бенхамин считал, что нет ничего лучше дедовского способа. Он точил мелок огромным охотничьим ножом и рисовал новые и новые линии на стене, чем бесил Рубена Иглесиаса до невозможности. Своих детей за подобное безобразие вице-президент взгрел бы как следует.
Все нынешние обитатели дома в обычной жизни попросту не знали, что такое свободное время. Богатые, то есть заложники, как правило, работали в своих офисах до позднего вечера. Даже в автомобиле, по дороге домой, они продолжали диктовать письма секретарям. Молодые и бедные, то есть террористы, трудились не меньше, правда, на иной ниве. Они кололи дрова, копали картошку, учились обращаться с оружием, бегать и прятаться. Теперь все страдали от непривычного и нескончаемого безделья – сидели, смотрели друг на друга, выстукивали пальцами мелодии по подлокотникам кресел.
Что касается господина Хосокавы, то, погрузившись в этот безбрежный океан свободного времени, он совершенно выбросил из головы заботы о корпорации «Нансей». Глядя в окно на туман, он совсем не волновался о том, как сказалось его пленение на биржевых котировках. Его не заботило, кто теперь сидит в его кресле и принимает решения. Компания «Нансей» была его детищем, делом его жизни, и вот он выпустил ее из рук так же легко и бездумно, как роняют на землю монетку. Господин Хосокава вытащил из кармана своего смокинга маленькую записную книжку на пружинках и занес туда слово «garúa», предварительно уточнив у Гэна, как оно произносится. Вот теперь у него появилась мотивация учить языки. Сколько бы он ни слушал в Японии свои итальянские кассеты, запомнить ничего не мог. Значение восхитительных «dimora»[7] и «patrono»[8] мгновенно улетучивалось из памяти. Однако всего лишь через неделю после своего захвата он изрядно продвинулся в испанском. «Ahora» значило «сейчас», «sentarse» – «сидеть», «ponerse de pie» – «встать», «sueño» – «спать», «requetebueno» – «очень хорошо», правда, произносилось это слово грубовато-снисходительным тоном и означало, что собеседник вовсе не молодец, а просто дурак, с которым и разговаривать нечего. А помимо языка, необходимо было выучить все имена, имена заложников и террористов – в том случае, когда террористы соглашались представиться. Здесь собрались представители самых разных стран мира, и он не знал о них совсем ничего, что могло бы помочь наладить общение. Комната была полна людей, между собой совершенно незнакомых, которые вряд ли когда-нибудь познакомились бы в обычных обстоятельствах, и все они вынуждены были улыбаться друг другу и приветливо кивать головой. Ему придется потрудиться, чтобы наладить с ними контакт. В «Нансей» господин Хосокава взял себе за правило держать в памяти как можно больше имен своих подчиненных. Он помнил имена бизнесменов, которых принимал у себя в офисе, и имена их жен, которых потом больше никогда не встречал.
Нельзя сказать, чтобы господин Хосокава вел пассивную жизнь. Когда он строил свою компанию, он тоже учился. Однако та учеба была совсем не похожа на нынешнюю – почти как в детстве. Можно мне сесть? Можно встать? Спасибо. Пожалуйста. Как сказать «яблоко»? Или «хлеб»? И ответы на эти вопросы он прекрасно запоминал, потому что от запоминания теперь зависела его жизнь. Господин Хосокава наконец осознал, как сильно зависел в прошлом от Гэна – и как зависит сейчас, хотя сейчас ему частенько приходилось подождать со своими вопросами, пока Гэн переведет что-нибудь для командиров. Два дня назад вице-президент Иглесиас любезно вручил господину Хосокаве эту записную книжку и ручку из кухонного шкафа.
– Считайте, – сказал он, – что это запоздалый подарок на день рождения.
В книжке господин Хосокава тщательно зарисовал печатными буквами алфавит и попросил Гэна записать числа от одного до десяти. Каждый день он добавлял туда несколько слов по-испански. Он вписывал их очень аккуратно и как можно мельче – хотя бумаги пока было вдоволь, он подозревал, что наступит день, когда ее придется экономить. Интересно, когда он в последний раз что-то писал? Свои мысли он давно уже печатал или наговаривал на диктофон. В прописях, в собственном, заново обретенном почерке господин Хосокава нашел утешение. Он снова начал подумывать об итальянском языке. Может, попросить Гэна ежедневно знакомить его заодно и с парой итальянских слов? В группе заложников оказались два итальянца, и, слыша их разговор, он весь напрягался, пытаясь понять, что они говорят, как если бы слушал телефонную беседу с плохой связью. Итальянский был так дорог его сердцу. И английский. С какой радостью он поговорил бы с госпожой Косс!
Господин Хосокава сел и задумчиво постучал кончиком карандаша по блокноту. Нет, надо знать меру. Если он замахнется на слишком большое количество слов, то останется ни с чем. Десять испанских слов ежедневно, точнее, десять существительных и спряжение одного глагола – вот, пожалуй, тот предел, на который он может рассчитывать, если хочет без всяких затруднений воспроизвести выученное по памяти на следующий день.
Гаруа. Часто, сидя у окна, он думал о людях по другую сторону садовой ограды, о полиции и военных: в данной ситуации им куда лучше было бы воспользоваться телефоном, нежели громкоговорителями. Интересно, неужели они все теперь постоянно мокнут? Или спрятались в машинах и пьют кофе? Очевидно, предполагал господин Хосокава, командиры сидят в машинах, а рядовые стоят под дождем в полной боевой готовности, и холодная вода струится у них по затылкам.
Эти рядовые наверняка очень похожи на тех мальчишек, которые патрулируют сейчас гостиную вице-президентского дома. Впрочем, в армии, наверное, соблюдаются минимальные ограничения по возрасту. А правда, сколько лет юным террористам? Те, что казались вначале взрослее других, при ярком свете оказывались просто выше ростом. Еще не свыкшись со своими мужающими телами, они размашисто шагали по комнатам, наталкиваясь на мебель. Но у этих хотя бы были адамовы яблоки, а на лицах меж алых подростковых прыщей пробивалась первая растительность. А самые юные просто пугали своей юностью. У них еще все было детское – мягкие, нежные волосы, гладкая кожа, узкие плечи. Своими маленькими руками они с трудом удерживали винтовки, пытаясь делать серьезные лица. Чем дольше заложники рассматривали террористов, тем моложе они им казались. Неужели это те дикие звери, что ворвались к ним на прием? Теперь они спали на полу вповалку, с открытыми ртами, с раскинутыми руками. Они спали, как подростки. Самозабвенно, как взрослые обитатели дома не спали уже много лет. Некоторым из них очень нравилось быть солдатами. Они не расставались с оружием ни на минуту, иногда угрожали взрослым тычками и злобными взглядами. Тогда заложникам казалось, что вооруженные дети намного опаснее вооруженных взрослых. Эти мальчишки были вспыльчивые, рассудительностью не отличались и жаждали драки. Другие убивали время, исследуя дом. Они прыгали на кроватях и примеряли одежду из шкафов. В туалете они раз десять подряд дергали за ручку – просто чтобы полюбоваться тем, как закручивается в сливе вода. Вначале все строго соблюдали правило не заговаривать с пленниками, но потом дисциплина ослабла. Бойцы мало-помалу начали общаться с заложниками, особенно когда командиры были заняты совещаниями.
– Вы откуда? – Это был их излюбленный вопрос, хоть ответов они не понимали. В конце концов Рубен Иглесиас отправился в свой кабинет и принес оттуда большой атлас, чтобы показывать все на карте, но мальчишкам это не помогло, и Рубен послал одного из них в детскую принести глобус на ножке – игрушечную зелено-голубую Землю, легко крутившуюся вокруг своей оси.
– Париж, – говорил Симон Тибо, указывая на свой родной город. – Франция.
Лотар Фалькен показал им Германию, Расмус Нильсон – Данию. Акира Ямамото не проявил интереса к подобной игре, так что Японию показал им Гэн. Роксана Косс положила ладонь на Соединенные Штаты, а затем ткнула пальцем в одну точку – там был Чикаго. Мальчишки переходили с глобусом от одной группы людей к другой. Даже если кто-то не понимал вопроса, суть игры улавливали все.