Энн Пэтчетт – Бельканто (страница 25)

Симон Тибо покинул кабинет незамеченным. О пении Сесара он уже забыл.

Больше всего заложники мечтали о том, чтобы все это закончилось. Мечтали вернуться домой, к своим женам, к своей жизни. Но бывали дни, когда им ничего не хотелось, кроме как избавиться от этих мальчишек, с их угрюмостью и сонливостью, с их дурацкими расспросами и неуемным аппетитом. Сколько же им лет, в конце концов? Когда их спрашивали, они либо лгали и говорили, что двадцать пять, либо пожимали плечами, как будто не понимали вопроса. Господин Хосокава знал, что он плохо разбирается в детях. В Японии он часто видел молодых людей, на вид не старше десяти, за рулем автомобилей. Его собственные дочери постоянно ставили его в тупик: вот только что они бегали по дому в пижамках с Hello Kitty, а буквально через минуту оказывалось, что в семь вечера у них назначено свидание. Господин Хосокава был уверен, что его дочерям еще рано ходить на свидания, а по стандартам страны, в которой он теперь находился, они были уже достаточно взрослыми, чтобы стать членами террористической организации. Он пытался себе представить своих дочерей, их пластмассовые заколки в виде цветочков и короткие белые носочки, вспоминал, как кончиком ножа отмечал на дверном косяке их рост.

Господин Хосокава постоянно представлял себе, как его дочери, свернувшись калачиком в материнской постели, в слезах смотрят новости по телевизору и ждут его домой. И вот, ко всеобщему удивлению, двое из молодых солдат оказались девушками. Одна обнаружила себя очень просто: примерно на двенадцатый день сняла кепку, чтобы почесать голову, и из-под головного убора выпала косичка. Почесавшись, девушка не стала запихивать косичку обратно. Она, кажется, и не думала, что кто-то принимал ее за мальчика. Ее звали Беатрис, о чем она преспокойно сообщала любому, кто спрашивал. Природа не наделила ее ни красотой, ни грацией, так что парень из Беатрис получился хоть куда. Винтовку она держала не хуже парней, и глядела сурово, даже когда нужды в этом уже не было. И тем не менее, несмотря на всю ее вопиющую заурядность, заложники разглядывали Беатрис, словно явление редкостное и необыкновенное, как бабочка на снегу. Как среди террористов оказалась девушка? Как они этого не заметили? Вторую девушку вычислить было гораздо легче. Логика подсказывала заложникам, что если уж здесь есть одна девушка, то может найтись и другая, и все стали посматривать на молчаливого паренька, который никогда не отвечал на вопросы и с самого начала казался заложникам каким-то странным – слишком красивым, слишком нервным. Его волосы слегка выбивались на лоб и картинно обрамляли лицо. Губы были округлые и нежные. Шея – длинная и гладкая. Глаза – полуприкрыты, словно веки с трудом выдерживали груз длинных ресниц. И пахло от него совершенно иначе, чем от других парней, – чем-то теплым и сладковатым. Он, похоже, питал особую привязанность к Роксане Косс и ночью спал на полу возле ее комнаты, как будто хотел своим телом защитить ее от задувающих под дверь сквозняков. Гэна этот парень смущал и раньше, и теперь, глядя на него, переводчик почувствовал, как беспокойство, долгое время теснившееся в груди, вдруг схлынуло, подобно тихой волне.

– Беатрис, – спросил Симон Тибо, – этот парень – твоя сестра?

Беатрис фыркнула:

– Кармен? Сестра? Вы что, совсем с ума сошли? Услышав свое имя, Кармен подняла голову и взглянула на них с другого конца комнаты. Беатрис ее выдала. В этом мире вообще невозможно хранить секреты. Кармен бросила на пол журнал, который только что листала. (Журнал был итальянский, с кучей фотографий кинозвезд и членов королевских фамилий. Подписи к фотографиям наверняка содержали сверхважную информацию об их частной жизни, но Кармен не могла их прочитать. Журнал был найден в тумбочке у кровати, на которой спала жена вице-президента.) Кармен схватила свой револьвер, пошла на кухню и захлопнула за собой дверь. Пойти вслед за вооруженной, явно рассерженной девочкой-подростком не решился никто. Деваться ей все равно было некуда, и присутствующие решили, что рано или поздно Кармен выйдет из кухни сама. Заложникам очень хотелось посмотреть на нее уже без кепки, хорошенько разглядеть ее в новом девичьем качестве, но они готовы были ждать. Террористка сама берет себя в плен на пару часов – такое развлечение куда лучше созерцания моросящего дождичка.

– Я должен был догадаться, что она девушка, – сказал Рубен Оскару Мендосе, подрядчику, жившему лишь в нескольких милях отсюда.

Оскар пожал плечами:

– У меня дома пять дочерей, но в этой комнате я не видел ни одной девушки. – Подумав, он наклонился к вице-президенту: – То есть одну девушку в этой комнате я видел. Вернее, женщину. В этой комнате может быть только она женщина. – Он многозначительно кивнул в ту сторону, где сидела Роксана Косс.

Рубен кивнул.

– Разумеется, – подтвердил он. – Разумеется.

– Думаю, я вряд ли дождусь лучшего случая, чтобы сказать ей, как я ее люблю. – Оскар Мендоса потер рукой подбородок. – Я не имею в виду прямо сейчас. Не обязательно даже сегодня, хотя можно и сегодня. Дни у нас такие длинные, что к ужину, пожалуй, будет самое время. Никогда ведь не угадаешь, когда пора, пока это самое «пора» не наступит. – Мендоса был крупным мужчиной около шести футов росту и с широкими плечами. И очень сильным: потому что, хоть и выбился в начальники, не брезговал физическим трудом – мог, если надо, и доски потаскать, и стену зашпаклевать, так что служил отличным примером для своих же работяг. Оскару Мендосе приходилось наклоняться, чтобы говорить на ухо вице-президенту. – Но я точно сделаю это, пока мы тут. Попомни мои слова.

Рубен снова кивнул. Роксана Косс уже несколько дней как сняла свое вечернее платье и теперь была одета в бежевые брюки его жены и ее же любимый кардиган цвета морской волны из тончайшей шерсти альпаки, который вице-президент подарил супруге на вторую годовщину свадьбы. Он попросил одного из стражей подняться с ним наверх. Собственноручно отыскал в кладовке кардиган и принес его Роксане.

– Вы не замерзли? – спросил он и осторожно набросил кардиган на ее плечи. Было ли предательством по отношению к жене так быстро отдать столь любимую ею вещь чужой женщине? Кардиган словно превратил двух женщин в одну, и это доставляло вице-президенту несказанное удовольствие – знать, что его прекрасная гостья носит одежду любимой супруги, по которой он так тоскует. Шерсть сохранила запах ее духов, и, проходя мимо певицы, Рубен Иглесиас ощущал аромат обеих женщин. Мало того, Роксана носила теперь пару давно знакомых ему тапочек, ранее принадлежавших няне Эсмеральде – обувь жены оказалась ей мала. Как приятно было засунуть нос в крошечный, тщательно убранный шкаф Эсмеральды!

– А ты не собираешься признаться ей в любви? – спросил подрядчик. – Это же твой дом. Имеешь полное право объясниться первым.

Рубен обдумал предложение своего гостя.

– Вполне вероятно. – Он старался не смотреть на Роксану. Но не мог. Он представлял себе, как берет ее за руку, как предлагает пойти посмотреть звезды с каменной веранды за домом, если, конечно, им когда-нибудь позволят выйти из дома на веранду. В конце концов, он ведь не кто-нибудь, а вице-президент страны! Это должно произвести на нее впечатление. Да и сама она не очень высока ростом. Этакий эльф, карманная Венера. Рубен Иглесиас был очень благодарен судьбе за ее рост. – Это может показаться неуместным, принимая во внимание мое нынешнее положение.

– Да чего тут неуместного? – беззаботно спросил Оскар. – В конце концов нас по-любому убьют. Или те, кто здесь, или те, кто там. Дело как пить дать дойдет до стрельбы. Кто-нибудь непременно да ошибется. Те, кто снаружи, не допустят, чтобы было похоже, будто с нами хорошо обращались. Им надо, чтобы дело кончилось нашей смертью. Нельзя же, чтобы народ набрался неправильных идей. Ты сам человек государственный, больше меня в этом понимаешь.

– Действительно, так бывает.

– Так что же мешает тебе ей сказать? Я-то хочу ей признаться, чтобы хоть знать, что перед смертью не сидел сложа руки. Поговорю с этим молодым японцем, переводчиком – когда наступит подходящий момент, то есть когда я буду знать, что хочу сказать. С такими женщинами торопиться нельзя.

Рубену очень нравился этот подрядчик. Хотя раньше они никогда не встречались, лишь то, что они из одного города, заставило их почувствовать себя сначала соседями, потом старыми друзьями, а потом и братьями.

– А что ты знаешь о таких женщинах?

Оскар захихикал и положил руку своему «брату» на плечо:

– Вот что я тебе скажу, крошка вице-президент, – сказал он, – я знаю столько, сколько тебе и не снилось!

Это, конечно, был чистой воды треп, но в подобной ситуации треп был уместен. Лишившись всех привычных свобод, Оскар Мендоса понемногу пристрастился к новым свободам, маленьким и скромным: к праву на навязчивые идеи, к праву на бесконечные воспоминания. Вдали от своей жены и пяти дочерей подрядчик, которому больше никто не перечил и которого больше никто не перебивал, ощутил в себе способность мечтать без постоянной оглядки на окружающих. Оскар Мендоса давно уже остепенился, стал хорошим отцом, но сейчас снова вспоминал молодые годы. Дочь – вечный предмет раздора между отцами и ухажерами, и отцы в этой битве хоть и сражаются доблестно, но всегда проигрывают. Оскар прекрасно знал, что одна за другой его дочери когда-нибудь его покинут: или торжественно, по окончании брачной церемонии, или буднично, в машине, несущейся в сумерках по направлению к океану. В свое время Оскар сам заставил слишком многих девушек забыть их нравственные принципы и хорошее воспитание, с нежной настойчивостью покусывая их сзади за шею, в то самое место, где начинаются волосы. Девушки в этом смысле похожи на котят: прихвати их правильно за шкирку – они и размякнут. Затем Оскар принимался нашептывать им заманчивые предложения, расписывать все, чем они могли бы заняться вместе, все темные тропы, на которых он готов быть их проводником. Его голос проникал в девичьи уши, как наркотик, просачивался все глубже и глубже, пока наконец они не забывали обо всем на свете, пока не забывали, как их звать, пока сами не предлагали ему себя, свои теплые и сладкие, как марципан, тела.